Юрий Семенов - Тропа обреченных

В зале кинотеатра притихли, словно бы присутствующие наяву ощутили себя в зале суда, напряженно наблюдая за рядами подсудимых, сидящих под стражей союзнических солдат в белых касках.

«Процесс, который теперь должен начаться, является единственным в своем роде в истории мировой юриспруденции, и он имеет величайшее общественное значение для миллионов людей на всем земном шаре», — начал речь председательствующий.

Нацистские преступники разместились на скамье подсудимых в соответствии с положением, которое они занимали в рейхе.

Во главе первого ряда сидел набычившийся рейхсмаршал третьей империи Герман Геринг, рядом с ним заместитель Гитлера по нацистской партии Рудольф Гесс.

«Сосед Гесса слева, — представлял ведущий, — Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел».

Риббентроп выглядел обмякшим, неряшливым. Это тем более было заметным в соседстве с фельдмаршалом Кейтелем, являвшимся на заседание трибунала в отутюженном френче и начищенных сапогах.

Угар нетерпеливо тронул Чурина за руку, произнес удивленно:

— Жирным был, а сейчас, смотри, все висит на нем.

— Геринг, что ли? — понял Чурин. — Где ты его видел жирным?

— В газетах немецких. А на суде — мешок с костями.

И тут, кстати, показали внутренний вид тюремной камеры, с туалетом в неприкрытом углу возле двери, у стены стол и стул, справа — лежак.

«Жизненное пространство в пять квадратных метров, которое они завоевали», — слышится уничтожающее пояснение.

— О-хо-хо, каково-то… Ну и судьбина! Не приведи бог, — прорвалось из глубины души у пригнувшегося от изумления Угара.

Быстро меняются кадры. Снова Кейтель. Последний раз в жизни он был в полном параде, с фельдмаршальским жезлом и моноклем, 8 мая 1945 года. Он подписал тогда акт о безоговорочной капитуляции Германии, и как только поставил подпись, прозвучали повелительные слова: «Германская делегация может удалиться».

Снова кадр «жизненного пространства» тюремной камеры, исхудавшие, и без того сухопарые, Йодль и Кейтель, не глядя друг на друга, сидят за ужином.

На экране Эрнст Кальтенбруннер, заместитель палача Гиммлера. У него лошадиное, испещренное шрамами лицо, холодные глаза убийцы. Из его кабинета шли директивы об уничтожении миллионов людей в лагерях смерти.

Угар дернулся к Чурину, руку приложил к его плечу, порываясь что-то сказать, но не смог.

«Мы все были тенью Гитлера», — оправдывается Кальтенбруннер.

Не удержавшись, Чурин шепнул подопечному на ухо:

— А ты чьей тенью ходил?

Не сразу ответил Угар, будто бы увлеченный тем, как Геринг укутывается принесенным с собой армейским одеялом, прежде чем сесть на деревянную скамью. Куда делось к этому времени у подсудимых показное достоинство первых дней процесса, когда они, вероятно, считали конвой личной охраной! Чем дальше, тем унылее, нервознее становились главари рейха…

Угар ответил Чурину:

— Ничьей я тенью не был. Да и уж не стану…

А когда фильм кончился и они вышли на улицу, Лука добавил к сказанному:

— У меня все еще в голове гулкие удары шагов, будто ведут меня по тюремному коридору к камере. И деться некуда…

Некоторое время шли молча. Анатолий Яковлевич и сам еще оставался под впечатлением от фильма, эпизоды которого продолжали возникать в его памяти, и он не мешал размышлениям Угара. Но тот молчал недолго, сказал вдруг с возбуждением:

— Не укладывается, понимаешь, в голове: диво, как вы перемололи такую махину… Кино, что посмотрел, имеет прямое отношение к нашему разговору, и продолжать его неохота. Поехали, Анатолий Яковлевич, обратно. У меня там дело для вас тонкое приготовлено. Схема схронов! На вокзале в буфете перекусим. — Он остановился вдруг и добавил: — Они, ну геринги там, риббентропы, тоже чего-то недопоняли в вас когда-то. А наши верхи в ОУН, выходит, и до сих пор недоуразумели главного. Вот что мне странно…

— Соображать начинаешь, — от души похвалил Чурин.

— Сообразишь, когда у самого петля на шее, — живо откликнулся Угар, стрельнув на чекиста острым, понимающим взглядом, и широко зашагал к станции, увлекая за собой Чурина.

Придя на перерыв домой, Киричук долго не мог уснуть, взбудораженный новыми домашними подробностями трагической гибели Вари, услышанными от взволнованной Степаниды Ивановны.

Василия Васильевича поразили ее слова, произнесенные слишком обвинительно:

— Вертихвостка накрутила, а эта жизнью заплатила. Больно уж та весела нынче, счастлива. Такого не бывает. Понимай, как хочешь.