Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

— Иди, парень, по людямъ!..

Міорэ не двинулся съ мѣста.

— Слышишь!..

Только послѣ вторичнаго грознаго оклика юноша поднялся и сталъ застегивать свиту, но вмѣсто того, чтобъ выйти, онъ вдругъ повалился въ ноги отцу:

— Ты рѣшилъ…ты рѣшилъ!.. О, отецъ, не покидай насъ!.. Сородичи не согласны… Я вчера говорилъ съ юношами: пусть сдохнутъ всѣ наши олени, — мы жить будемъ промысломъ, говорятъ… А если ужъ такъ хотятъ непремѣнно, такъ… пусть зарѣжутъ жирнаго князя!..

— Ты глупъ, дитя мое!.. — улыбнулся старикъ. — Еще неизвѣстно, что сдѣлаю; я хочу увидѣть народъ… Иди, говорю тебѣ!

— Господинъ нашъ! зачѣмъ обманывать надеждами?..

— Не болтайте — я сказалъ!..

— Насъ тогда не отпустятъ — лучше уйдемъ тайкомъ!..

— Я сказалъ!.. — повторялъ упрямо старикъ.

— Отецъ, уйдемъ, уйдемъ отецъ!.. — просили, протягивая къ нему руки, но старикъ ударомъ ноги въ грудь отбросилъ отъ себя самаго назойливаго, Міорэ, и закричалъ:

— Проклятое вороньё — перестаньте клевать мое сердце!..

— Правильно, — согласился «Отблескъ Льдовъ», до сихъ поръ угрюмо молчавшій, — зачѣмъ, Міорэ, не слушаешь, когда отецъ приказываетъ?!

Парень, который какъ упалъ, такъ и лежалъ и плакалъ, молча поднялся и вышелъ изъ палатки.

Опять собрался на полянѣ у столба народъ. Собрались всѣ отъ мала до велика. Вооруженные, разодѣтые въ лучшія платья, разсѣлись кучками по родамъ, блистая на солнцѣ свѣтлыми украшеніями, щеголяя узорчатыми мѣховыми одеждами, отороченными длинной пушистой бахромой. Пировали — боролись, не подавая виду, зачѣмъ собрались. Родъ Сельтичана отличался среди прочихъ доброкачественностью оружья, богатствомъ нарядовъ, силой и ловкостью, гордымъ, независимымъ видомъ. Сидя немного впереди своихъ, старикъ зорко наблюдалъ за всѣмъ.

— Ослабѣлъ народъ, отощалъ… — говорилъ онъ по временамъ окружающимъ. — Таково-ли было колѣно Тумара? Гдѣ Леліель, неуступающіе въ доблести нашему роду? Гдѣ Нилькэнъ?..

— Когда ты уйдешь, и мы разсѣемся и ослабѣемъ, — отвѣчали ему сородичи.

— Послѣ меня останется «Отблескъ Льдовъ» — не сынъ мой, а другъ мой…

Тускнѣли лица родовичей Сельтичана и старикъ, глядя на нихъ, медлилъ.

Между тѣмъ народъ всё болѣе волновался; носились какіе-то странные, глухіе толки. Само собою случилось такъ, что родъ Сельтичана обособился. Къ нимъ никто не подходилъ, и разговоры умолкали при ихъ приближеніи; только Міорэ и еще нѣсколько юношей, не смущаясь, сновали съ таинственнымъ видомъ взадъ и впередъ среди вѣчующихъ. Вечеромъ люди разошлись, но волненіе не улеглось, а бурлило по отдѣльнымъ стойбищамъ, и долго тунгусы жгли огни въ палаткахъ и разговаривали вполголоса, вздрагивая всякій разъ, когда неожиданно являлся въ ихъ кругу кто-нибудь посторонній. Нѣкоторые молча точили клинки.

— Развѣ безъ происшествій умираетъ такой человѣкъ?!

На третій день явились всѣ въ полномъ вооруженіи. Многіе молодые воины захватили съ собою колья и, опираясь на нихъ, стояли внѣ круга. Совѣщаніе не было открыто, но надъ толпою носилось бурное жужжаніе страстныхъ, сдерживаемыхъ голосовъ. Глаза всѣхъ поминутно обращались на Сельтичана, который, особенно богато одѣтый, сидѣлъ въ кругу своихъ сородичей, одинъ только, среди тревожныхъ, совершенно спокойный и ясный.

— Неужели дозволимъ старику обмануть насъ?.. — шептали.

— Неужели дозволимъ старику обмануть насъ? — спрашивалъ князь, переходя отъ группы къ группѣ.

— А что? — отвѣтили ему въ одной, — думаешь, легче тебѣ будетъ завладѣть дочкой, когда старика не станетъ? Не думай — не отдастъ тебѣ ея никогда «Отблескъ Льдовъ»… Не забудетъ онъ тебѣ этого дѣла!..

— Какого дѣла?! Пусть подохнутъ всѣ мои олени, пусть проживу до конца на одномъ мѣстѣ, какъ русскій въ деревянномъ дому, если это правда!.. горячился князь. — Ольтунгаба не такой человѣкъ!..

— Ольтунгаба пьётъ водку!..

Обвиняемый, озадаченный, не нашелся сразу отвѣтить.

— Дураки! разразился онъ наконецъ и, поглаживая оба уха, побѣжалъ къ другимъ жаловаться. Всё это еще больше усилило толки. Наконецъ, они проникли въ родъ Сельтичана и достигли Міорэ.

— Отецъ — тебя обманываютъ!.. заговорилъ страстно юноша, подходя къ старику. — Ты умрешь, а между тѣмъ всё это дѣло князя: онъ подкупилъ Ольтунгаба! Онъ думаетъ, что если тебя не будетъ, не будетъ равнаго ему среди насъ… Отецъ, умоляю тебя, встань спокойный и уйди… Палатки наши убраны, юноши готовы, олени засѣдланы — не успѣютъ оглянуться, какъ исчезнемъ въ горахъ… А если и замѣтятъ, то развѣ мы не дѣти твои?!