Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

- Я не знаю их - сказал Ханс.

- Как ты думаешь, она нас впустит, если мы попросим? Просто посмотреть?

- Не будем, - ответил Ханс, и его рука легла Герде на поясницу, где и оставалась, пока они возвращались через поле. Длинные лезвия травы цеплялись за ее голени. Эдвард IV остановился.

На кладбище стоял деревянный крест с надписью ВЕГЕНЕР.

- Его отец, - сказал Ханс. Травянистая могила в тени красной ольхи. Кладбище находилось рядом с побеленной церковью. Земля была неровной и кремниевой, а солнце выжигало росу на ржаной траве, насыщая воздух сладким ароматом.

- У меня остались его картины, - сказала Герда.

- Храни их, - ответил Ханс. Его рука все еще лежала на ее пояснице.

- Каким он был тогда?

- Маленький мальчик со своим секретом. Это все. Ничем не отличался от остальных.

Небо было высоким и безоблачным, ветер пробежал по листьям красной ольхи. Герда перестала думать о прошлом и старалась думать о будущем. Лето в Ютландии ничем не отличалось от летних дней его юности, когда Эйнар был одновременно и счастлив и печален. Герда пришла в его дом без него. Герда Вэуд стояла в траве. Ее высокая тень, опустившаяся на могилы, вернется обратно без него.

На пути в Копенгаген Ханс спросил:

- Как насчет Калифорнии? Мы едем?

Солнце было ярким, крыша машины была опущена, а вокруг лодыжек Герды застряла полоска бумаги.

- Что ты сказал? - прокричала она, придерживая рукой волосы.

- Собираемся ли мы вместе в Калифорнию?

Ветер метался вокруг Герды, раскидывая ее волосы; платье открывало ее колени, а полоска бумаги развевалась. Мысли Герды хаотично закружились в голове: маленькая комнатка с арочным окном и видом на розы в Пасадене; коттедж на горе Арройо Секо, теперь арендованный семьей с маленьким мальчиком; пустые окна старой керамической студии Тедди Кросса на Колорадо-стрит, запечатанные после пожара; члены Общества искусств и ремесел Пасадены в своих войлочных беретах… Разве Герда могла вернуться к этому? Но в ее памяти всплыло кое-что еще, и тогда Герда подумала о мшистом дворике коттеджа, где при свете, пробивавшемся сквозь крону авокадо, она нарисовала свой первый портрет Тедди Кросса. Она вспомнила маленькие бунгало, которые по проекту Карлайла строили на улицах у Калифорнийского бульвара, в которых останавливались новобрачные из Иллинойса; вспомнила и акры пахучих апельсиновых рощ. Герда посмотрела в небо, на бледно-голубой цвет, который напомнил ей старинные тарелки баронессы на стенах зала для завтрака. Стоял июнь, и в Пасадене к этому времени уже выгорала ржаная трава, засыхали пальмовые ветви, а служанки выставляли койки на спальные веранды. В задней части ее дома было спальное крыльцо. Его двери висели на петлях, и когда Герда была девочкой, она открывала их и смотрела сквозь Арройо-Секо, на холмы Линда-Виста. В уме она набросала сверкающий зеленый вид Пасадены. Ей казалось, что она распаковывает краски и разворачивает свой мольберт на спальном крыльце и рисует эту перспективу: серо-коричневое пятно эвкалипта, пыльная зелень стеблей кипариса, вспышка розовой штукатурки итальянского особняка и серый цвет цементной балюстрады, проглядывающей через все пространство.

- Я готова, - сказала Герда.

- К чему? - спросил Ханс сквозь ветер.

- Тебе там понравится. Это заставит весь мир казаться очень далеким, - она потянулась и погладила бедро Ханса. Все будет так: она и Ханс вернутся в Пасадену, и она поняла, что никто никогда не сможет полностью понять, что с ней произошло. Девочки из Клуба Долины, теперь замужние, и конечно, с детьми, обучающимися теннису на кортах клуба, ничего не узнают о ней, кроме того, что она вернулась в Пасадэну вместе с датским бароном. Герда уже слышала их сплетни: “Бедная Герда Вэуд. Снова вдова! С ее последним мужем произошло что-то таинственное. Он был художником. Говорят, он умер таинственной смертью. Кажется, в Германии. Но не волнуйся, теперь она вернулась, и на этот раз с бароном. Правильно: маленькая мисс вернулась в Пасадену, и как только она выйдет за этого парня, она станет настоящей баронессой”.

Это было лишь частью того, что предстояло вытерпеть Герде, но она утешала себя мыслью, что отправляется домой. Ее рука лежала на бедре Ханса, и он улыбнулся ей. Его костяшки пальцев побелели на руле “Хорьха”, когда он вез их обратно в Копенгаген.

***

Ее ждало письмо от Карлайла. Прочитав послание, она сунула его в боковой отсек одного из сундуков, которые готовила к переезду. Предстояло доставить домой так много вещей: ее кисти и краски, десятки тетрадей и эскизов с Лили. Карлайл не прислал много новостей. “Операция заняла больше времени, чем думал Болк, почти целый день. Лили отдыхала, спала под инъекциями морфия, которые она все еще получает. Мне придется остаться в Дрездене дольше, чем я планировал”, писал Карлайл. “Нужно еще несколько недель. Ее выздоровление займет больше времени, чем кто-либо мог предположить. До сих пор заживление было медленным. Профессор - добрый человек. Он передает тебе привет. Он говорит, что не стоит беспокоиться за Лили. Если он не беспокоится о ней, то полагаю, мы тоже не должны, не так ли?”