Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

Карлайл кивнул, немного нахмурившись.

- Но как?

Лили посмотрела на него и вдруг испугалась, что он может попытаться вмешаться. «Точно так же он заставил меня выйти из Эйнара», - подумала она.

Взгляд Карлайла пробежал вверх и вниз по фигуре Лили. Она чувствовала его взгляд на скрещенных лодыжках, на коленях, на маленьких грудях и на шее, которая выглядывала кольца янтарных бусин.

Карлайл встал:

- Это очень волнующе для тебя. Я думаю, это то, чего ты всегда хотела.

- Немного.

- Да, - сказал Карлайл, - какая девушка не хочет этого?

Это было правдой, и Лили с облегчением поняла, что Карлайл согласился путешествовать вместе с ней. Несколько дней она умоляла Герду передумать. Герда обнимала её, лицо Лили лежало на ее плече, и она говорила:

- Я считаю, что это ошибка. Я не собираюсь помогать тебе совершать ошибку.

***

Лили собрала чемодан и взяла билеты на паром с легким чувством страха, оборачивая летний платок вокруг плеч, словно борясь с холодом.

Она приказала себе думать об этом как о приключении: паром в Данциг, ночной поезд в Дрезден, месячное пребывание в Муниципальной женской клинике, а оттуда она отправится в Нью-Йорк. Она пообещала Хенрику, что приедет к первому сентября. Она размышляла о себе как о путешественнице, отправляясь в мир, который только могла себе вообразить. Закрывая глаза, она представляла себе гостиную в их с Хенриком нью-йоркской квартире; полицейский свисток, доносящийся с улицы, и младенец, подпрыгивающий у нее на коленях. Она представила себе маленький столик, накрытый салфеткой, и серебряную овальную рамку с двумя фотографиями, на одной из которых Хенрик и Лили в день свадьбы, а на другой - их первый ребенок в длинном крестильном платье.

Лили нужно было разобраться в своих вещах, чтобы убедиться, что они готовы к отправлению. Среди ее одежды было платье с капюшоном с того самого лета в Ментоне; платья с вышивкой бисером после жизни в Париже до того, как она легла в клинику, и шуба с капюшоном из кролика. Но в большинстве своем Лили пришла к выводу, что не хотела бы носить эти вещи в Нью-Йорке. Теперь они казались ей дешевыми, будто их носило тело другой женщины.

Однажды днем, когда Лили собирала ящики и забивала гвоздями их крышки, Герда спросила:

- А как насчет картин Эйнара?

- Его картины?

- Некоторые остались. В моей студии, - сказала Герда, - я думала, они тебе могут понадобиться.

Лили не знала, как поступить. Картины Эйнара больше не висели в квартире, и теперь она почему-то не могла вспомнить, как они выглядят. Маленькие золотистые рамы, сцены мерзлой земли... но что еще?

- Могу ли я их увидеть?

Герда принесла холсты, свернутые изнанкой к внешней стороне, края которых были окаймлены тяжелой восковой нитью. Она развернула их на половице, и Лили почувствовала себя так, словно никогда раньше не видела этих картин. Большинство из них изображали болота. На одной была зима с инеем и грязным небом. На другой изображалось лето, с торфяным мхом и ночным солнцем; еще одна картина изображала почву и серо-голубую глину, смешанную с известью. Картины были маленькими и красивыми, и Герда продолжала раскатывать их на полу. Десять, потом двадцать, потом больше, - словно ковер из полевых цветов, расцветающих перед глазами.

- Он действительно их все нарисовал?

- Когда-то он был очень занятым человеком, - сказала Герда.

- Что это за место?

- Ты не узнаешь болото?

- Не думаю.

Это встревожило Лили, потому что она должна была узнать это место. Оно было знакомо ей, словно потерянное прошлое.

- Ты совсем этого не помнишь?

- Только смутно...

Снизу послышался фонограф. Играла аккордеонная полька, смешанная с воем.

- Это болото Блютус, - сказала Герда.

- Где родился Эйнар?

- Да. Эйнар и Ханс.

- Ты когда-нибудь была там? - спросила Лили.

- Нет, но я видела так много картин и так много слышала об этом, что когда я закрываю глаза, я словно вижу это болото наяву.

Лили изучала картины. Болото, окруженное каштанами и липами, и огромный дуб, который, похоже, рос возле валуна. Это осталось в ее памяти, но больше не принадлежало ей. Она вспомнила, как бросала вещи, украденные с кухни своей бабушки, в болото, и смотрела, как они тонут навеки: тарелку с обедом, оловянную чашу, фартук из хлопка. Вспомнилась работа по разрезанию торфа на кирпичи и рыхление в сфагновом поле. И Эдвард I, который в один прекрасный день соскользнул с лишайниковой скалы и утонул в черной воде.

Герда продолжала раскладывать картины, прижимая углы холстов своими бутылками с краской и блюдцами из кухни.