Евгений Белянкин - Танец любви

— Кадеты! Наших бьют!

Как бьют? Совсем неожиданно и даже как-то немного непонятно…

В парке, что сразу начинался за училищем, местные схватили двух суворовцев, которых послали по хозяйской надобности в баню. Крик пискливого пацана возбудил всю роту — в какое-то мгновение суворовцы, перегоняя друг друга и на ходу снимая ремни с вычищенными бляхами, рванулись вниз. Через забор и многочисленные лазейки, которые знал каждый, ребята оказались в парке. Там гудела толпа местных металлистов, вероятно, в ожидании нападения. Как на грех, майор Серов был дежурным по училищу. Он первым увидел бежавшую ватагу растрепанных ребят и выскочил им навстречу.

— Горлов, Скобелев, я приказываю вернуться в роту!

Но его никто уже не слушал. Суворовская лампасная масса обтекала дежурного, и майор в ярости сумел схватить лишь Тараса Парамонова.

— Товарищ майор, отпустите, — взмолился Тарас со слезами на глазах, всеми силами стараясь освободиться от сильных рук майора. — Там ведь наших бьют… товарищ майор.

Серый с яростью толкнул Парамонова.

— Марш в казарму!

Но Тарас, ловко обогнув майора, уже догонял ребят. Беспомощный Серый обалдел от такой наглости: с этим он встречался впервые. Он уже понимал ту ситуацию, в которую влип, и яростно искал выхода. Вслед за пацанами он побежал в парк, ворвался в гущу дерущихся и стал разбрасывать в разные стороны мальчишек, но беснующаяся толпа свалила его и стала топтать.

…Когда майор Серов опомнился, стирая ладонью кровь с лица, драки как не бывало. Местные разбежались, а суворовцы, еще разгоряченные, оживленно кучками бродили по плацу. Майор Шестопал, оценивая случившееся, сначала пытался построить роту, но затем, чувствуя, что как следует это не получится, стал загонять суворовцев в казарму.

Серов пришел в себя и, схватив за рукав подвернувшегося Разина, тряс его за грудки.

— Разин, кто зачинщик?! Кто зачинщик?!

— А кто знает, товарищ майор, местные… Одним словом, металлисты.

Отпустив Разина, он увидел Глеба Сухомлинова. У того была подвернута рука и слегка оцарапано лицо.

— Вице-сержант Сухомлинов! Да я из вас мокрое место сделаю! Вы меня запомните на всю жизнь…

Сухомлинов озорно сверкнул глазами, что бывало с ним нечасто.

— Не из пугливых, товарищ майор, потому как я здесь ни при чем.

И тут, может быть, как никогда Серый понял, что почва под его ногами закачалась: все его труды, все его мечты так легко и так глупо разваливались на глазах. От обиды он дрожал и весь полыхал, совсем не слыша голос по трансляции:

— Дежурному по училищу срочно прибыть к начальнику училища.

Несмотря на ожидание расправы во втором взводе господствовало чувство удовлетворения. Ребята прикладывали к ушибам «пятаки» и с наивным восторгом вспоминали эпизоды драки. Пашка Скобелев ходил героем, в десятый раз повторяя, как он «жеманул» одного металлиста.

— Небось, до сих пор в зеркало смотрится!

Второй взвод был оставлен без права выхода из казармы. Суровый майор Серов мало с кем разговаривал, одним своим видом показывая, что главное еще впереди: рано, голубчики, нос задирать, как бы не пришлось плакать…

Но драка, освободившая Димку Разина от неблагодарной миссии парламентера, неожиданно сплотила взвод, и пацаны, чувствуя, что это действительно им так не пройдет, задиристо готовились к худшему. Как сказал Мишка Горлов, умирать — так с музыкой!

Пока, как нарочно, никого никуда не таскали, ни в политотдел, ни к командиру роты, — специально томили ожиданием. Майор Шестопал за все время угрюмо произнес лишь одну сакраментальную фразу:

— Скверная работа.

Что он этим хотел сказать, никто не мог толком понять, потому Вербицкий прокомментировал это так:

— Господа кадеты, это про нас.

Несмотря на внешнюю браваду под сердцем что-то ныло: не иначе, как накаляют обстановку. Адъютант Мишки Горлова щупленький Костя Шариков метался между «элитой», заискивая и что-то вынюхивая. Это была плохая примета, даже Скобелев не выдержал и в сердцах сказал:

— Хватит кататься, Шарик, без тебя тошно!

Мишка Горлов переносил эту «тошноту» легче: скрашивал ансамбль, где на репетициях он барабанил пальцами на гитаре.

— Слава Богу, хоть есть отдушина…

Другие же в этот вечер, несмотря на запрет, выскочили на спортгородок «покачаться». «Качаться» было болезнью и страшной модой суворовцев, неизвестно откуда занесенной. От мала до велика пацаны «качались» при всяком удобном случае, набивая силой и мощью мышцы рук и ног.