– Что за болезнь?
– Серьезная болезнь. Гадская.
– То есть?
– У меня рак поджелудочной.
– Давно?
– Неизвестно. Но это он и есть.
– Будет операция?
– Нет. Резать поздно. Мне назначили химиотерапию. Сейчас как раз перерыв между двумя курсами. Вот я и решил воспользоваться моментом. – Он показал мне на небольшой бугорок у себя под рубашкой. – Я хожу с катетером под ключицей.
– А в июле, когда ты мне звонил, ты уже знал?
– Знал. Мне захотелось со всеми повидаться. Прощальное турне. Последний выход…
– Жан, черт тебя дери, прекрати!
У меня из глаз хлынули слезы, чего я никак не ожидал. Ночью я спал не больше двух часов, потом провожал друзей в порт – вот нервишки и сдали. К тому же в памяти всплыла картина: вот мы с Жаном сидим на ступеньках школьного крыльца, это наш первый день в интернате, мы оба в серых блузах, оба растеряны, одиноки и несчастны, нам страшно и очень хочется, чтобы рядом оказался друг. Я словно наяву увидел, как он подвигается, освобождая мне место. Я его занял – на всю оставшуюся жизнь. Проклятье, нам же было по одиннадцать лет! А сейчас он лежит передо мной на диване и говорит, что у него рак. Я вытер глаза рукавом и попросил у него прощения. Он и бровью не шевельнул. Наверное, за последние месяцы он успел закалиться, свыкнуться с этой ужасной мыслью, и его так просто не выведешь из себя.
– Почему ты ничего не сказал остальным?
– А зачем? Отравить им праздник? Нет, хорошо, что все так вышло. Все равно они скоро узнают. Кстати, у вас будет повод еще раз встретиться. На моих похоронах.
– Жан, прекрати!
Он меня разозлил. Кто дал ему право испортить то, что так хорошо началось? Когда я говорил, что свадьбам предпочитаю похороны, я валял дурака, неужели не понятно? Изысканная шутка интеллектуала! А истина заключается в том, что с большей частью смертей смириться невозможно, особенно если умирают дети или люди, которых ты любишь. Это горе безутешно, оно заставляет нас вспомнить о собственной судьбе. Кого бы ты ни хоронил, ты в каком-то смысле хоронишь и себя. Зато свадьбы, даже провальные, даже пошлые, даже ужасные, прославляют жизнь – или, во всяком случае, делают такую попытку. Как бы то ни было, американские горки – это замечательно, пока не стукнешься и не разобьешь себе нос. Одним словом, Жан меня разозлил. Я еще раз повторил: «Прекрати!» Мне хотелось сказать ему, что он совершает непростительную глупость, что он не имеет права вот так нас бросать. Но, в конце концов, чего еще ждать от парня, чей отец способен расплющить чужой «дофин» и удрать с места преступления? Меня так и подмывало хорошенько двинуть ему, заставить взять свои слова обратно, освободить меня от кошмара, с которым я не желал мириться.
У меня опять потекли слезы. Я плакал и не мог остановиться. Пошарив по карманам в поисках носового платка и ничего не найдя, я встал, пошел на кухню и принес рулон бумажных полотенец, вызвав у Жана приступ смеха. Я отрывал от рулона лоскут за лоскутом, потому что они мгновенно намокали. Сквозь слезы я потребовал от Жана, чтобы он рассказал мне все с самого начала, во всех подробностях: как и в каких выражениях врач сообщил ему диагноз, с кем он в тот момент был, что они сделали потом, каких еще специалистов он посетил, какое лечение ему назначили, каковы побочные эффекты химиотерапии. Я выпытывал, хорошо ли он спит по ночам или вынужден принимать снотворное, как восприняли страшную весть его жена и сын, знают ли о происходящем его внуки. Потом я спросил, сколько ему дают врачи, и сам поразился тому, с какой легкостью задал этот бестактный вопрос.
– Несколько месяцев. Максимум полгода. Но это вряд ли.
– Черт, Жан!
Диск с записями Люс доиграл до конца. Жан сказал, что немного отдохнул и чувствует себя лучше. Если я не против, можно пойти прогуляться.
– Пешком или на великах?
– Давай на великах. Только помедленнее. Я быстро устаю.
Мы выкатили велосипеды и поехали вглубь острова, куда глаза глядят, по тропинкам, оставшимся неисследованными в предыдущие дни. Мы ехали рядом, с черепашьей скоростью, пытаясь завести разговор о чем-нибудь другом, но любые наши слова звучали настолько фальшиво, что мы неизменно возвращались к теме его болезни. Нам навстречу попалось несколько пешеходов и велосипедистов. Их вежливые «Добрый день» и «Добрый день, месье» доносились до нас как сквозь сон. Меж тем погода наладилась. На оконечности мыса Перн мы слезли с велосипедов, поставили их стоймя, прислонив один к другому, и я их сфотографировал. Мы уселись на землю. Море с шумом билось в скалы, оставляя на них следы белой пены. Домой мы вернулись, когда совсем стемнело.
Читать дальше