Екатерина Шереметьева - С грядущим заодно

— Ах, как тут у вас жарко! — Придерживая полу одной рукой, другой осторожно отстегнула булавку у пояса. — И лампа грязная, оттого и пахнет ужасно! — Сначала воткнула булавку в пояс же рядом, но подумала, что, если нечаянно зацепила хоть нитку от платка, в котором листовки, тогда пропало — их не вытащишь, и вколола ее в подкладку шубы. Владимир, видно, догадался — незаметно, не глядя в упор, следил за ее рукой и говорил, что скоро должно все кончиться: Юденич берет Петроград, и Деникин на юге… Она все еще не придумала, как передать.

— Ну, извиняюсь, барышня, — офицер положил в рот последний кусок шоколада. — Пора кончать ваше постное свиданье. Извиняюсь.

— Разрешите, господин поручик, проводить до ворот? — спросил Владимир, вытягиваясь.

Офицер зевнул:

— Дальние проводы — лишние слезы. Иванов, выпустишь барышню.

Солдат положил кочергу, встал и выжидательно смотрел на Викторию. Она медленно вынула из кошелки табак — ведь последние минуты…

— Уж ладно, проводите. Я — добрый.

А может быть, на дворе, при солдате, еще труднее? Мяла в руке табак, Владимир ждал. Она должна, она, и — ничего в голове. С отчаяньем бросила в кошелку табак, распахнула шубку, обняла Владимира за шею и чуть повернулась — так, что шубка закрыла его. Прямо в ухо, только губами сказала: «За кушаком юбки справа». Его руки обняли ее под шубой, одна гладила и похлопывала ее по спине, и это видно было офицеру сквозь шубу, другая нащупала листовки. Виктория поджала живот, чтобы они легче выскользнули, и шептала в ухо, что попадало на язык: «Родной, хороший… скучаю». Услышала насмешливое:

— Попался, милаша!

Все в ней напряглось. Но Владимир засмеялся, правда как-то неестественно, а офицер загоготал. И она поняла, что возглас его имел другой, совсем неопасный смысл. Крепче обняла Владимира и шептала всякую чушь, пока не почувствовала, что он засунул листовки за борт шинели. Тогда взглянула ему в глаза — все было в порядке — и медленно опустила руки. Терла щеки, будто по ним текли слезы, один за другим передала Владимиру пакеты с гостинцами, он прижимал их к груди, где были спрятаны листовки. Потом растроганно, слезливо сказала:

— Я так благодарна вам, господин поручик!

Услышала в ответ:

— Не стоит благодарности.

Во дворе остановилась, хотела подать руку Владимиру, но почему-то обняла и поцеловала, и он ответил таким же крепким братским поцелуем.

Неужели — все? Все хорошо? Все сделала хорошо? Она готова была плясать среди снежной дороги. Вспоминала по порядку самые мелкие подробности — все правильно. Как хочется рассказать Эсфири Борисовне! Она верно предупредила, листовки отдельно. Все сделано, и не боялась. Странно, — ведь не придумала, а точно откуда-то само выскочило: обнять, прикрыть шубой… Что это вдруг ноги затряслись, ослабли? И, вообще, знобит. Разогрелась в караулке, вышла на мороз? Нет, лицо горит, а самое дрожь бьет. Даже идти трудно. Заболеваю, что ли? Даже зубы лязгают. Или боялась все-таки? Боялась. Противно как. Скорей, скорей идти — у меня же сегодня — ночь. Скорей домой, чаю горячего, поесть, полежать часа полтора успею.

Как ни прибавляла шагу, как ни старалась сдержать, озноб не проходил. Не снимая шубы, побежала в кухню:

— Ефим Карпович, милый, чайку погорячее можно? Промерзла до самой души.

Стояла, прижавшись спиной к горячей печке, пока хозяин принес пузатый чайник и меду на блюдце. Выпила, обжигаясь, две чашки, — дрожь улеглась, и отчаянно захотелось спать. «Значит, все-таки трусила. Не гожусь». Поставила будильник, положила подушку на диван, взяла плед, надела теплый халат — полтора часа, можно отлично выспаться, потом поесть и… Кто это стучит? Да так лихо — кто бы? Подошла к двери, постояла. Стук повторился, громко выбивали какой-то бравурный ритм, и, стоя вплотную, она слышала, что стукнули сначала высоко, постепенно удары спускались, и последний пришелся у самого пола. Кому взбрело так забавляться?

— Кто там?

Послышался громкий раскатистый смех.

— Откройте, мисс Виктория, откройте скорей!

Принесло же! Откуда?

— Я уже собралась спать. Зайдите, пожалуйста, завтра, мистер Джобин.

— Сегодня! Немедленно! Письмо от ваша мамочка! И поручение! Безотложное!

— Минуточку! — Хотела переодеться, растерялась, а он все выстукивал что-то отчаянно игривое. — «Ну и к черту, в халате так в халате».

Джобин, мягко ступая, вбежал, раскинул руки, кланялся и улыбался, как цирковой артист после фокуса. Распахнулась длинная соболья доха, подбитая котиком или выдрой, ушанка тоже из соболя, из нее лезет красное лоснящееся лицо, высокие — за колено — расшитые унты почти закрыли брюки. Он бросил на стул ушанку и меховые рукавицы и протянул к Виктории обе руки: