Екатерина Шереметьева - С грядущим заодно

— Я чувствую себя прекрасно.

Он покачал головой, будто говоря: «Сомневаюсь».

— Если б я не был «дезертиром»… А так — опора ненадежная.

Он думает только о ней.

— Кстати, ночуйте сегодня здесь. Я ведь ухожу.

Он как-то жалко улыбнулся:

— Спасибо. — И закрылся газетой.

Что тянуть? Все равно должна.

— Надо вам… вообще здесь… жить.

Он опустил газету. Она боялась увидеть замученное, как в те четыре дня, постаревшее лицо, начала убирать посуду:

— Все ведь решено уже. — И услышала, как жестко это прозвучало, повторила тихо: — Уже решено.

Он долго молчал. Чувствовала, что следит за ее движениями и ждет, но ничего не могла сказать больше. Он сложил газету, разгладил на коленях.

— Вы сами назначьте день…

Чем ближе к дому, тем тревожнее. По коридору уже бегом. Рванула дверь. Станислав без куртки, Сережа, Руфа в слезах.

— Что еще?

— Наташу, — Руфа всхлипнула, — арестовали! — и заплакала громко.

Виктория стояла. Станислав Маркович и Сережа сказали одновременно:

— Раздевайтесь же.

Замотала головой:

— Я к Раисе Николаевне.

Голова закружилась: надо бы что-нибудь съесть.

— Нет, нет! — крикнула Руфа. — Она не позволила, казала: ни за что!

Кто-то снял с нее пальто, и Виктория села против Руфы:

— Ну, рассказывай же.

Здесь, мимо кладбища, по Вокзальной, мимо избушек на курьих ножках, ходили с Наташей к Татьяне Сергеевне в ту далекую первую зиму. Дурачились, бросались кусками тонкого наста и просто горстями снега, конечно спорили о политике и об этике, замолкали от красоты и силы здешней зимы. Разная бывала погода, но чаще солнечная, и, куда ни глянешь, — ослепительные горы и равнины с яркими голубыми тенями.

Последний раз бежала к Татьяне Сергеевне одна в такие же, как сейчас, октябрьские сумерки. Год.

Потом, почти ночью, после метели, провожала Лешу до этих самых Красных казарм. Такой же падал ленивый снежок, и морозец стоял легкий, как сейчас. Весной ходила по этой дороге на кладбище.

Не думала раньше, не чувствовала, что так накрепко привязалась к Наташе, что так потускнеет без нее все. Даже лучше, что из университета выгнали. А тогда прямо взбесилась. Сережа пришел тоже бешеный, сказал медленно, рубя слова:

— Нас всех, кто выступал на сходке, из университета уволили.

Она закричала, как от физического насилия:

— Негодяи! Телеграмму министру… сейчас же… Черт знает! Негодяи! Дружинина отстранили, Наташу арестовали, нас…

И Сережа кричал с ней вместе:

— Мы же, черт их возьми, лучшие студенты курса! Давайте писать телеграмму.

А Станислав сказал:

— Министра ваша телеграмма не взволнует. Подумаешь — уволили шестерых «красных» студентов. А вам она может боком выйти.

Виктория сразу поняла его.

Странно повернулось у нее со Станиславом Марковичем. Все стало по-другому.

В день ареста Наташи, когда Руфа и Сережа ушли, она сидела, как парализованная. Станислав Маркович сказал:

— Давайте завтракать. Да. Надо. Кусок в горло не лезет, а надо сейчас нам, кто на воле, особенно беречь силы, здоровье. Много еще предстоит. Распоясались они напоследок.

Она заставила себя есть, как Лагутин учил… Стала рассказывать о дежурстве, о генерале, и увидела, что Станислав хотя смотрит на нее, но не слушает.

— Вы… о Наташе?

— И о нас с вами.

Она насторожилась.

— Понимаете, венчаться в церкви…

— Не собиралась вовсе. Выставляться напоказ…

— Конечно, привлекать внимание… А без венчанья… Вы даже не представляете, как шпионит ваша Ираида…

— Обращать внимание на эту…

— Приходится сейчас. Я нарочно оставил утром дверь Нараспашку, зашла будто бы самовар взять: «Где же Виктория Кирилловна? — все обшарила глазами. — Ах, на службе! Ночью, бедняжка. Ехала бы уж к маменьке».

— Злыдня, мещанка, сплетница…

— Она может причинить уйму неприятностей — гнусных, отвратительных. Ведь вас уже не защитит Нектарий. Кстати, я сказал, что вы скоро уедете. Я не могу допустить, чтобы вас поливали помоями…

Только тут она поняла, что значат его слова, но не поверила. Взглянула ему в глаза. Он смотрел открыто, серьезно и нежно.

— Так… как же?

— И незачем привлекать внимание «революционным» поступком — без церкви…

— Так как же? — Почувствовала, что прорывается радость, нахмурилась: — Как же нам быть?

И сейчас больно вспомнить, как он улыбнулся чуть иронически и ужасно невесело:

— Мне кажется, вам не слишком трудно отложить. А я ждал столько…