Джика Ютеш - У нас в Крисанте

Олимпия наливала в стопку цуйку, но рука у нее так дрожала, что прозрачная струйка полилась на стол. Наконец ей с трудом удалось наполнить стакан.

— Он мне подарил двадцать золотых монеток, господин Емилиан. Своей рукой дал мне их. Подарил, потому что полюбил Михэлуку! — горячо заверила она Емилиана, не смея глаз поднять на мужа. — Из-за Михэлуки он нам и бумаги на домик и луговину выправил.

— На этот домик? — ухмыльнулся Емилиан.

— Домик мы уж сами построили как умели. Но старый барин Кристу, земля ему пухом, много помог нам. Видать, чувствовал, что конец его близок… А как он вас призывал, господин Емилиан, как он по вас тосковал на смертном одре! — пролепетала Олимпия, и слезы ручьем хлынули у нее из глаз.

— Ах, как мило! Значит, призывал и тосковал! — осклабился Емилиан, смакуя цуйку.

Покончив с едой, он поудобнее облокотился на белую подушку и вытянул на красном шелковом одеяле изуродованные ноги. Осоловев от цуйки и обильной еды, он не спеша продолжил начатый разговор:

— Я вот что скажу: все, что вы успели себе уже отхватить, так и быть, пусть вам и остается. Дом теперь у вас есть, скотина тоже, да и служба хорошая — на государственной ферме. Я же требую только остатки. Надо же и мне найти себе место под солнцем!.. — рассмеялся Емилиан и широко зевнул. — Надоело как псу бездомному по свету скитаться… Я теперь только об одном мечтаю: вылечить как можно скорее ноги и удрать куда-нибудь ко всем чертям. А куда, я и сам не знаю, только непременно куда-нибудь подальше.

— Дай вам бог и пресвятая дева Мария! — снова запричитала Олимпия. — Бедный, горемычный наш барчук!

Емилиан Крисанта весело посмотрел на нее:

— Правильно, золовка, оплакивай меня! Оплакивай!.. Но только отдай мои золотые монеты, а не то кровью будешь плакать…

Олимпия сразу же умолкла и всплеснула руками:

— Вы всё шутите, барчук! Откуда у нас, у простых поденщиков, могут быть золотые монеты?

Емилиан Крисанта еще раз зевнул во всю пасть и выразительно похлопал себя по потайному карману:

— Я вам больше ничего не скажу. Хватит с вас и того, что вы уже заграбастали. Если меня заберут, то и вас не оставят в покое. Мы все связаны одной веревочкой. Так что выбирайте одно из двух — или каторгу, или жизнь в новом доме в собственное удовольствие… — пошутил Емилиан и, удобно растянувшись на постели, подложил руки под голову. — Только хорошенько все обдумайте… Одно из двух! — Зевнув, он бросил пытливый взгляд на хозяев. — Я хочу уехать ночью, первым же поездом. Так будет лучше и для меня и для вас.

Потом он закрыл глаза и сразу же уснул.

Гаврила и Олимпия сперва подумали, что он притворяется, но Емилиан действительно заснул. Олимпия еще раз взглянула на его худое, бледное лицо, черные, выбритые над переносицей брови и тихо вышла из комнаты. Гаврила неуклюже поднялся со стула и последовал за ней. Он осторожно прикрыл дверь и подошел к жене. Лицо его осунулось и почернело.

— Что ты, жена, наделала? Что с нами теперь будет? Откуда мы достанем столько денег, чтобы отдать ему? Видно, придется продать лошадей и корову… Продадим и отдадим, пусть убирается…

Олимпия в оцепенении застыла посредине комнаты, но при этих словах глаза ее яростно сверкнули и в голосе зазвучала неприкрытая злоба:

— Ничтожество ты и трус!.. Ступай лучше проверь, ушли ли ребята! — приказала она и, словно лишившись последних сил, оперлась о стенку. Увидев, что Гаврила не двинулся с места, Олимпия с горькой усмешкой взглянула мужу прямо в глаза. — Ты очень боишься его, да? А ежели я тебе скажу, что золотые монеты у меня? Да, они все у меня! Я до сих пор даже не успела их как следует пересчитать. Но монет много! Чемоданчик с золотом валялся рядом со стариком. Видать, чуял он свою смерть и снова бросился пересчитывать деньги. А чемодан был набит до самого верха. Сам старик не дал мне ни гроша! Если бы я тебе сразу все рассказала, ты бы уже тысячу раз помер от страха. А я все про себя переживала… Все, все! — простонала Олимпия. — Сколько ночей я не спала из-за этих денег… Тебе-то что! Ты только и знал, что хныкать и расспрашивать, что со мной, чего я терзаюсь… А я от ужаса и страха совсем было разума лишилась. Чемодан я закопала на винограднике, у сторожки, под дикой яблоней… А дома у меня только пятнадцать монет, я их положила в коробку, а коробку зашила в тюфяк. Но ему я ничего не дам, ничего! Почему я должна отдать деньги этому негодяю? По нему уже давно петля плачет!

— Ты совсем с ума сошла! — упавшим голосом пробормотал Гаврила, и лоб его покрылся холодной испариной. — Зачем тебе понадобилось это золото?