Джика Ютеш - У нас в Крисанте

— Неправда! Олимпия не могла так сделать! — крикнул Гаврила, но тут же осекся и в отчаянии уставился на павлина, вытканного на коврике над постелью.

И вдруг все стало ясно… Холодная, безжалостная действительность предстала перед ним во всей своей наготе — Емилиан говорил правду.

— Я ее убью! Я ее убью, коли она впрямь так сделала! — простонал он.

Емилиан Крисанта задумчиво растирал ноги и, не глядя на Гаврилу, через минуту продолжал тем же ровным голосом:

— А я даже теми двадцатью монетами, что прислал мне Бэкэляну, не смог воспользоваться. Его милый сыночек к тому времени совсем свихнулся. Бебе наложил лапу на золото и не захотел с нами даже поделить. А мы могли бы на эти деньги купить и одежду и харчи… Но Бебе, видно, спятил окончательно. Он золото спрятал и объявил, что решил сохранить его для себя одного. Хотел один сбежать. Три дня мы все трудились как окаянные, три дня старались выпытать у него, куда он спрятал золото. Но, видно, Бебе действительно сошел с ума. Ничего не рассказал, даже когда уже петлю накинули ему на шею…

Емилиан вдруг замолчал, поняв, что проговорился, но потом, увидев ужас на лице Гаврилы, расхохотался тем же истерическим, лающим смехом и продолжал, явно стремясь еще больше напугать собеседника:

— Ты чего так на меня уставился? Да, ты правильно понял — мы его повесили, но он подох, так и не сказав, где спрятал золото. Мы там в лесу шуток не шутили. Шли на смерть, и отступать нам было некуда. Даром нам там никто и сухой корки не подавал. А чтобы не навлечь на себя подозрение, тот, кто отправлялся в село за жратвой для всех, должен был выглядеть прилично — быть в хорошем костюме, чистой рубахе, начищенных ботинках, а не то мог бы навлечь на себя подозрение. Ну, а чтобы достать хорошую одежду или ботинки, приходилось убивать. Что же тут удивительного, если мы и Бебе прикончили? Он и так конченый был человек, тряпкой оказался. С тех пор как в Яссах столкнул под поезд какую-то старую еврейку, которая все равно не доехала бы до концентрационного лагеря, он стал страшно задирать нос. Выше всех себя ставил! А фронта и не нюхал. Даже не пойму, как он в лес пошел со мной. Ты, Гаврила, даже представить себе не можешь, какую мы там жизнь вели. Голодные, холодные, на ногах тряпки вместо обувки. Чтобы достать вот эти ботинки, мне пришлось прикончить какого-то путевого обходчика… Ты что дрожишь? Эх ты, недотепа! Не мужчина, а мокрая курица! Ну да, я его убил, мне же нужны были ботинки. Да только убил я его слишком поздно! — вздохнул Емилиан, не сводя глаз со своих распухших ног. — Слишком поздно! — повторил он, растирая обмороженные пальцы шелковым одеялом. — Теперь тебе ясно, для чего я пришел к вам? — сурово спросил он, вытаскивая револьвер и подбрасывая его на ладони. — В барабане еще две пули, а мне терять нечего. Но вот тебе не стоит портить свою спокойную жизнь. Отдай по-хорошему то, что мое, и я уйду. Уйду, словно никогда к вам и не приходил…

Тут дверь бесшумно отворилась, и вошла Олимпия. В руках большой поднос, заставленный всякой снедью, под мышкой — бутылка, заткнутая половинкой кукурузного початка.

Гаврила посмотрел на жену, и осунувшееся лицо его прояснилось. В сердце закралась искорка надежды. «Может, все это неправда? Может, этот негодяй Емилиан хочет обманом выудить у нас деньги…»

Емилиан Крисанта снова спрятал револьвер в потайной карман.

— Я принесла яишенку и творогу. А к обеду, барин, приготовлю для вас курицу, — упавшим голосом сказала Олимпия и, не глядя на Емилиана, поставила поднос на столик около кровати. На лице ее горели два багровых пятна.

Емилиан придвинулся к столику, и огромная его тень легла на всю стенку. С жадностью набросился он на еду, глотал огромные куски и, казалось, был занят только едой, но на самом деле глаза его подстерегали каждое движение хозяев. Олимпия смотрела, как он ест, и ей казалось, что с каждым куском он обретает новую силу, а эта сила ее уничтожит.

Первым нарушил молчание Гаврила Бреб, в голосе его слышалась мольба:

— Послушай только, Олимпия, что говорит господин Емилиан. Он говорит, что мы ограбили старого барина после его смерти, что Бэкэляну поменял тебе золотые монеты на деньги… (Жена молчала, как немая.) Да ответь же что-нибудь! Ты что, не слышишь? — крикнул Гаврила в ужасе. — Какие у тебя были дела с Бэкэляну? Разве он тебе не в долг деньги давал?

Емилиан перестал жевать и бросил насмешливый взгляд на Олимпию:

— Перво-наперво, золовушка, налей мне стаканчик. А Гаврилу ты не слушай. Я же не говорил, что ты кого-то ограбила… Лучше расскажи нам, как отец дал тебе золото для мальчика.