Джика Ютеш - У нас в Крисанте

Дед, по-видимому, решил, что хозяин вздыхает из-за разговора о Рафиле, и ласково его утешает:

— Святой ты человек, господин Пэлтэгуца, ничего не скажешь!

Господин Пэлтэгуца вытаскивает из-за фартука засаленную тряпку и, мрачно ворча себе под нос, принимается вытирать прилавок.

— Ну и народ нынче пошел! Не люди, а черти! Кто еще сделал столько добра Рафиле? А теперь даже брат ее и тот недоволен. На слова все вы добры, а кто приютил, кто кормит ее с ребенком в трудные времена?

Со злостью хватает он все еще валяющийся на прилавке бублик и нанизывает на связку, что висит над окошком. Вдруг из кухни доносится вопль обезумевшей от ужаса госпожи Пэлтэгуцы:

— Михалаке! Михалаке! Скорее! Рафила помирает!

Двери и окна корчмы наглухо закрыты металлическими шторами. В доме как будто все вымерло. Крестный и крестная даже не показываются. Они очень обиделись на похоронах, когда хромой дядя, тот, что приехал с теткой Олимпией, полез с крестным драться. А вот Михэлука нисколько на него не сердится. Хромой правильно сделал, что хватил тогда крестного кулаком. Так ему и надо! С утра до ночи заставлял он мамку таскать на себе глину для новой конюшни. Все говорил, что начнутся дожди и конюшня останется незаконченной. А теперь кто ее достроит? Кто будет месить ногами землю для кирпичей, таскать воду и делать всю работу? Кого теперь они будут подгонять подзатыльниками, на кого будут кричать «ползешь, как сонная муха»? На кого? Ведь мамочка умерла… Умерла мамочка!.. Положили ее в могилу и засыпали землей… А что с ней будет зимой, когда начнутся морозы и вьюги? Ей не будет холодно? Дед Хадеш говорит, что бедняков земля греет. Мама тоже была бедной… И Михэлука бедняк, ведь он ее сын!.. Нет, он теперь ничей. Мамочка оставила его одного на свете.

Михэлука сидит съежившись на завалинке. На нем новая пикейная, в синюю крапинку, курточка, а в руках — сумочка с зеленым петушком. Да, теперь он ничей! И ни к чему ему теперь сумочка… Ведь в школу теперь он не пойдет! Один Цаки будет учиться. А Михэлуку дядя заберет с собой в Крисанту. Дядя говорит, что там Михэлука будет играть со своим двоюродным братом, с Бенони. Но Михэлука никогда и в глаза не видел этого Бенони. Да и знать его не хочет! Не будет он играть с Бенони. Ему хочется только плакать, и на сердце так тяжело, словно навалился на грудь большой камень и не дает дышать. По лицу мальчика непрерывно текут слезы, и он совсем охрип от плача. А веки так горят, словно в глаза насыпали песку. Из каморки доносится шорох шагов и шепот тетки Олимпии: она собирает вещи. Дождь утих, показалось солнце, и над холмом прояснился уголок неба.

У ворот их уже поджидает телега деда Хадеша с Арабеллой. Дядя Гаврила попросил старика отвезти вещи в Крисанту. И что это за Крисанта? Незнакомое и странное название пугает мальчика. Взрослые ушли к бабке Текле, которая устроила по маме поминки. Хромой дядя хотел взять с собой и Михэлуку, обещал дать ему конфет, но Михэлука не пошел. Его звали и старые друзья — Цаки и Моки. Но он и к ним не пошел. Фифица принесла даже два яблока и перебросила через забор, но Михэлука не двинулся с места, чтобы их поднять. Сидит и прислушивается, как тетка собирает вещи. Дядя Гаврила вытащил во двор их большой сундук, на крышке сундука лежат две подушки, завернутые в коврик с зелеными петушками. Тетка все в мамином сундуке переворошила, но нашла там только вышитую красными деревцами скатерть и старое красное шерстяное одеяло, которое как-то зимой привез маме дядя Гаврила. Тетка Олимпия чем-то очень недовольна. Она рылась даже в подушках, но и там ничего не нашла. Искала она и за трубой, и в печи, и под потолочной балкой. Михэлука не знает, что́ именно тетка ищет, но рад, что она ничего не находит… Исподлобья следит он за теткой и шарахается в сторону, когда она пытается его приласкать. Почему-то он сразу невзлюбил ее. На маминых похоронах даже не всплакнула, а теперь копается в их опустевшей каморке.

— Гаврила, а Гаврила! Куда она могла их деть? Куда она их засунула? — то и дело повторяет тетка.

Дядя Гаврила шепотом ругает ее:

— Да ты, баба, совсем рехнулась! Я же тебе говорил: старый барин дал Рафиле всего тысячу лей. И то только потому, что испугался, как бы Томе́ка не пожаловался в профсоюз.

— А мне барин сказал, что дал Рафиле два петушка [3] Золотая монета (разгов.). . Ты ей их отвез, не сказав мне ни слова. Зачем оставлять тут золото? Чтобы жена Пэлтэгуцы его себе забрала?