Джика Ютеш - У нас в Крисанте

— Ты совсем спятила! В жизни я золотого петушка не видел!

А Михэлука крепко прижимает к груди сумочку с вышитым зеленым петушком… Может, тетка про этого петушка говорит? Наверное, приметила, что на коврике остались только три петушка. Но он ни за что не отдаст ей сумочку! Михэлука надевает на шею красную лямку и старательно засовывает сумочку за пазуху. Пусть поищут!.. Сумочку мама сшила для него, только для него… Мама! Его мамочка! На глаза мальчика снова навертываются слезы и медленно катятся по осунувшемуся личику.

Но отчего она умерла? Неужто дядюшка Тасе прав и у мамы хлынула кровь из носа и рта, оттого что она весь день под проливным дождем таскала на себе глину? А бабка Текла говорит, что у мамки загорелись легкие. Как это могут загореться легкие?

В тот вечер мамка совсем не казалась больной. Отмылась от глины, подмела корчму, дала корм свиньям и принялась щипать перья… Когда крестная приказала разыскать Михэлуку, мамка притворилась, что не заметила его за бочкой с огурцами. Хотела избавить Михэлуку от ненавистной ему щипки перьев. Михэлука все хорошо помнит. Из корчмы он убежал растерянный. Дядюшка Тасе хотел купить ему леденец, а господин Пэлтэгуца пожадничал и леденца не дал! Мамку Михэлука нашел в кладовой — за щипкой перьев. Дверь в кухню была раскрыта, и крестная пекла блинчики. Они громко шипели на сковороде, а растопленное масло так чудесно пахло, что у Михэлуки слюнки потекли.

Мамка подняла голову и взглянула на сына. Пушинки летали вокруг ее рук, словно снег. Она вся раскраснелась, и глаза ее странно блестели.

— Пришел, сынок? Проголодался? Сейчас крестная даст тебе блинчик.

Тут в дверях появилась крестная и сразу набросилась на мальчика.

— Явился, бездельник? Как перья щипать, его с собаками не найдешь, а как блинчики жрать, он тут как тут! — закричала она и в сердцах насыпала перед мамкой целую горку перьев.

Потом крестная принесла два блинчика. Один отдала маме, второй — мальчику. Михэлука тут же проглотил свой блинчик, а мама, как всегда, отдала ему и свою долю.

— Ешь, родной! Ешь, птенчик, мне совсем не хочется!

Михэлука так же быстро проглотил и второй блинчик и тут же почувствовал, что ему страшно хочется спать. Сварливый голос крестной он слышал уже сквозь сон.

— Клади, Рафила, в кирпичи побольше половы. От этих дождей все отсырело, а солома придаст кирпичам прочность. Сегодня ты совсем мокрую глину натаскала. Не глина, а грязь!.. Завтра выкопай новую яму где-нибудь повыше. Я покажу где… Глина должна быть чистой и желтой… Ты меня слышишь?

Михэлука уж совсем было заснул, как вдруг пронзительный крик крестной так и подбросил его с мешка, набитого пухом, на котором он прикорнул, свернувшись калачиком.

— Да что это с тобой, Рафила? Ты что, оглохла, уснула? Еще и одиннадцати нет!.. Рафила-а-а!.. Да что с тобой, Рафила-а-а?

И тут, словно в страшном сне, сквозь облако летящих пушинок Михэлука увидел, как у мамы из носа и рта хлынула кровь. Она ткнулась лицом в кучу пуха, которая сразу стала кроваво-красной…

В ту же ночь дед Хадеш отвез мать на своей телеге в больницу. А на второй день привез из больницы укутанное в простыню тело. Михэлуке даже не разрешили взглянуть на мамку. Мальчика впустили в их каморку лишь к вечеру, когда приехала тетка Олимпия.

Мама неподвижно лежала на столе в своем воскресном голубом платье.

Лицо белее подушки, косы уложены вокруг головы, а в волосах — красный цветок георгина. Казалось, она спит, но Михэлука испугался ее закрытых глаз с прозрачными синими веками… Это она, его мамочка… Но она не открывает глаз, не протягивает к нему рук, чтобы утереть слезы сына, и не шепчет, как обычно:

«Ну замолчи, птенчик! Успокойся, сыночек! Молчи, мамина ласточка!»

Она лежит бледная, неподвижная и какая-то чужая, с красным цветком за ухом.

А потом были похороны. Лил дождь, и священник, отец Киркэлу́ш, очень торопился. Он то и дело оборачивался и подгонял деда Хадеша, который вел под уздцы Арабеллу. А лошадь, словно чувствуя, что везет мамин гроб, еле тащилась и, как только сквозь равномерный шелест дождя прорывался горестный плач бабки Теклы, навострила уши. Старуха сидела рядом с гробом и держала в руках венок из георгинов, который они сплели с теткой Олимпией. За телегой с непокрытой головой шагал дядя Гаврила. Он держал за руку Михэлуку и то и дело прикрывал его от дождя полой своего кожуха. Рядом шла тетя Олимпия, а сразу за ними, под огромным черным зонтиком, тесно прижавшись друг к другу, шествовали супруги Пэлтэгуца. Крестная то и дело сморкалась и, старательно прячась под зонтиком, вздыхала и причитала тоненьким голосом: