Джика Ютеш - У нас в Крисанте

Емилиан попытался обратить все в шутку.

— Вы что, взбеленились? Да с вами труднее разговаривать, чем с милицией! — воскликнул он и, пытаясь стряхнуть сон, нервно заковылял по кухне, глубоко засунув руки в карманы.

На пороге он остановился и, хмуро уставившись на ребят, принялся их поучать.

— Никогда и никому не вздумайте рассказывать про то, что сегодня тут произошло, а если спросят, вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете. А то все на каторгу угодите. И Гаврила, и вы оба, и она!

Словно испугавшись этих слов, тетка широко открыла глаза, попыталась подняться и что-то сказать, но на губах снова выступила кровавая пена и голова бессильно упала на тюфяк. Бинт на плече окрасился в алый цвет.

— Мамочка умирает! — зарыдал Бенони.

Емилиан злобно выругался и, прихрамывая, быстро подошел к раненой.

— Принесите бутылку цуйки!

Михэлука метнулся на кухню, чтобы взять бутылку из шкафчика. Он ее сразу нашел и тут же принес, но по пути все же успел бросить взгляд на кровать и увидел, что на меховой куртке лежит револьвер. Его сразу же осенила смелая мысль, и от волнения подкосились ноги. Дрожащей рукой он отдал Емилиану бутылку.

— Ступай принеси стакан, дурачок! — прикрикнул Михэлука вдруг на Бенони и вытолкнул брата на кухню.

Бенони в испуге вытаращил глаза, но послушался.

— Лучше дай ложку, — проворчал Емилиан. — Стиснула зубы, словно я ей хочу отраву дать. А цуйка пошла бы на пользу… — продолжал он бормотать, растирая руки и виски раненой.

Емилиан понял, что рана значительно опаснее, чем это ему сначала показалось… «А Гаврила все не идет. Если Олимпия умрет прежде, чем я смоюсь, все пропало. Тогда с Гаврилой мне не справиться…»

— Ложку! — повторил Михэлука, дрожа от волнения и снова побежал на кухню. Вытащив ящик буфета и громко перебирая вилки, ножи и ложки, он шепнул Бенони, схватившему первый попавшийся стакан.

— Вылезай через окно! Беги на ферму за помощью! — повелительно повторил он и ударил брата по руке. Стакан упал, раскололся, и тут только Бенони понял, что́ Михэлука велит ему делать.

— Размазня несчастная! Ничего не можешь толком сделать! — заорал Михэлука, чтобы обмануть Емилиана, а взор его блестящих глаз, подбадривая Бенони, словно говорил ему: «Смелее, Бенони! Делай, что я тебе говорю! Не теряй времени, дурачок! Открывай окно!» Потом резким движением снова выдвинул ящик и загрохотал ложками.

Бенони бросился к окошку. Михэлука снова прошел мимо лежанки, на которой перед этим валялся Емилиан, хотел уже протянуть руку за револьвером, но передумал. Переступив через порог в комнату, он как бы случайно захлопнул кухонную дверь.

Тетя Олимпия снова застонала. Емилиан приподнял ей голову, ложкой разжал зубы и попытался влить в рот цуйку. Но Олимпию вырвало кровью.

От напряжения, страха и жалости к тетке Михэлуке стало дурно и перед глазами все поплыло.

— Мне плохо! Меня тошнит, — объяснил он Емилиану, бросившему взгляд на желтое, как воск, лицо мальчика. — Этот Бенони никуда не годится. Пойду соберу осколки, на кухне весь пол в стекляшках, еще порежетесь! — добавил он, указывая на босые ноги Емилиана.

Емилиан махнул рукой и снова попытался влить в рот тетки Олимпии немного цуйки.

Михэлука осторожно приоткрыл дверь, чтобы сквозняк не распахнул ее, и увидел, что Бенони все еще торчит верхом на подоконнике. Видно, он совсем растерялся от страха. Михэлука махнул ему для ободрения рукой и тут же скорчил такую страшную рожу, что Бенони сразу оказался по ту сторону окна. Свежий морозный воздух, видно, привел его в себя, он пригнулся и бесшумно, как кошка, прокрался к ступенькам. В ту же секунду Михэлука подскочил к лежанке и схватил револьвер.

— Эй, что вы там делаете? — раздался голос Емилиана. — Почему дверь закрыли?

Но, пока он доковылял до кухни, Михэлука тоже успел уже выскочить во двор, а Бенони, испуганно оглядываясь, мчался к воротам.

— Брось револьвер! — завопил Емилиан вне себя от ярости. — Он не на предохранителе, сам выстрелит и убьет тебя! Околеешь как собака!

Михэлука ничего не ответил. Он неподвижно застыл на месте и, нахмурив брови, направил револьвер на Емилиана.

— Я ведь твой отец! — простонал Емилиан. — Ты что, хочешь застрелить родного отца?

«Нет, ты мне не отец! Ты просто бандит!» — хотелось крикнуть Михэлуке, но с его крепко сжатых губ не сорвалось ни звука.

Ветер продолжал яростно трепать белую маркизетовую занавеску. Емилиан отпрянул от окна и заметался по комнате, как слепой натыкаясь на мебель. Он понял, что погиб. Сквозняк гнал по полу клочья шерсти, один из них подкатился под ноги Емилиана, он тяжело наступил на него и тут же почувствовал острую, режущую боль. Емилиан нагнулся, схватился за ноги и увидел рядом на полу бутылку с цуйкой. Бандит поднес ее к губам и опорожнил большими, жадными глотками, затем подошел к окну и с насмешкой сказал: