Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Оскандалился, — наконец-то признал он, еще не веря, что угодил в ловушку.

— Джованни Палестрина! — торжественно огласила я имя южного незнакомца.

— Ну, мадам… Зарапортовались… У него скулы не итальянские. Пожалуй, вовсе и не центрально-романские…

— А какие же? — оскорбилась я за чистокровность своего кандидата.

— Пожалуй, что испанские. Определенно испанские. Вылитый Дон Жуан.

— Дарю! — сказала я, подавая открытку старцу, и повторила недавние слова Маэстро: — Пусть это будет вашей с ним тайной.

— Не австрийский ли посланник в России? — допытывался Мокей Авдеевич, полагая, что прыжки по карте спасут его.

Он явно не мог смириться с таким конфузом после многолетней экзаменаторской практики. Старец начинал говорить глупости. Ему требовался добрый советчик. И я предостерегла Мокея Авдеевича от безрассудных поступков:

— Не вздумайте вывешивать открытку в классе рядом с портретом Бетховена. С вас станется… И не благодарите его за ноты ростовских колокольных звонов… Он — не посланник и к «Аппассионате» не имеет ни малейшего отношения.

— Но кто же это? — спросил старец, бережно подсовывая бороду и кружева под коллективную резинку.

— Спросите Маэстро, — посоветовала я. — Он — хранитель… А я что?.. Всего лишь маленький сад слов имени Юрия Осиповича…

— Юрия Карловича, — попытался поправить старец.

— Да нет, — уклонилась я, — Юрия Осиповича.

— Осиповича? — И Мокей Авдеевич вызвал на перекличку всех Юриев своей памяти, начиная от Долгорукого.

С одними он вежливо раскланивался, перед другими снимал шляпу, третьих приветствовал дружеской улыбкой, от некоторых брезгливо отстранялся, пропуская без очереди… Перед сыном не пригодившегося нам Карла — Олешей почтительно извинился. Вдруг лицо его замерло, как будто он встретил старого знакомого, но не уверен: а что, если обознался? Чтобы не попасть впросак, старец уточнил:

— Каторжник? «Хранитель древностей»?

Я согласно кивнула, добавив:

— Я прошла у него маленький курс на «Факультете ненужных вещей».

Старец вперил в меня непонимающие глаза.

— А какое касательство…

— О-о-о, Мокей Авдеевич, это долгая песня, к ней еще нет нот.

Несколько лет тому назад самая-самая наша инстанция, выше и демократичнее которой нет, удостоила меня… ну конечно же запрета. Напечатать что-либо было невозможно. Грозная бумажка официально именовалась: «МОРАТОРИЙ». Мало того что инстанция палила из пушек по воробьям, она к тому же пользовалась какой-то товарной терминологией. И тогда некий поэт пристроил меня в Дом культуры автомобилистов, чтобы я художественно сводила концы с концами. Он совершил это доброе дело и от удивления на самого себя тут же скончался во цвете буйных лет, не успев дать содеянному обратный ход. Будучи при жизни человеком в высшей степени талантливо безалаберным, он, и устраиваясь на том свете, не изменил себе и для начала попал в чужую могилу. «Как? — спросил старец. — Возможно ли?!» Я отвечу: «Если гарцуют у катафалка, то в жизни вообще ничего невозможного нет». И придется рассказывать, что могила предназначалась для Юрия Осиповича, но родственники от нее отказались и так далее и тому подобное… Лучше не задевать эту тему. Я достала из шкафа книжку, на которой детскими крупными буквами было написано: «ЛЕРЕ С ЛЮБОВЬЮ 17 АПРЕЛЯ 77 г. ДОМБРОВСКИЙ», — и подала ее старцу, предупредив:

— Только потрогать.

— «Ретлендбэконсоутгемптоншекспир», — прочитал старец.

— Да, это о Шекспире.

Затем из своих бумаг я извлекла листок. И его прочел старец: «Я, член Союза писателей с 1939 года, никогда никому не дававший рекомендаций, на сей раз…»

Старец возвратил мне книжку и листок, вздохнул и возобновил прерванный разговор.

В благодарность за дар, пополнивший просветительскую колоду, Мокей Авдеевич, как человек, не привыкший оставаться в долгу, намерен растащить по лужам мой хворост. Ниже всякой критики подходы к садовому участку. Можно провалиться в тартарары.

— Что вы, Мокей Авдеевич! — запротестовала я. — Хворост мне нужен самой. Разве вы не знаете, что я развожу цветы?

Старец не мог уловить связь между кучей корявого сушняка, гниющего под дождем, и цветами, которые дремали сейчас под землей в нектарных зарождающихся почках.

— Хворост я сожгу, — начала я урок цветоводства. — Останутся угли, ими посыплю пионы… Некоторые предпочитают делать это осенью, а я…

— Пеплом?

— А как же! Вы любите хлебушко, а они — золу…