Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

В то же время легкое напряжение проскальзывало в их обращении друг с другом на протяжении всего полудня. Ветер переменился, и им пришлось выше подняться на скалы. День скользил к концу со своей обычной в таких случаях спокойной и сказочной пассивностью, когда каждый совершенный поступок и каждая обдуманная мысль становятся попытками избежать более энергичных мыслей и поступков. Занятые праздным созерцанием, они наблюдали через гребень скалы, как их обеденный стол-валун стали понемногу обдавать соленые брызги, а потом все крошки и кусочки пищи разом взяла да слизнула волна морского прилива. Священник вывел нравственное поучение из этой сцены; Найт ответил ему в том же духе. И затем волны принялись яростно накатываться на берег, сине-зеленые языки морских волн, имеющие неопределенные очертания, лизали склоны, а любой беспечный порыв ветра обращал их в пену, и они отползали назад побелевшими и обессилевшими, оставляя за собою тянущиеся следы.

Следующая сцена: прогулка под проливным дождем, который загнал их в укрытие, в неглубокую пещеру, после чего лошадей запрягли, и они отправились домой. Когда они въехали на взгорье, небо снова очистилось, и лучи заходящего солнца лились прямо на мокрую дорогу, идущую в гору, по которой их экипаж взбирался наверх. Колеи, выдавленные колесами их экипажа при подъеме, – словно два миниатюрных водоканала, сработанных лилипутами, – казались, если смотреть на них с некоторого расстояния, сияющими полосами золота, что сужались к концу до нуля. От этого зрелища они тоже отвернулись, и ночь расправила свои крылья над морем.

Вечер был прохладный, а луна вовсе не взошла. Найт сидел близко к Эльфриде, и когда в наступившей темноте стало не различить, где кто сидит, придвинулся ближе. Эльфрида отодвинулась.

– Надеюсь, вы великодушно разрешите мне занять свое место? – прошептал он.

– Ох да, это же наименьшее, к чему обязывают меня правила обыкновенной галантности, – сказала она, интонационно подчеркивая фразы таким образом, чтобы он мог в них опознать свои собственные слова.

Они оба чувствовали, что осторожно балансируют на той тонкой грани, что разделяла два варианта развития событий. Вот в каком настроении они возвратились домой.

Для Найта сей краткий опыт был сладостным. То было для него милое невинное время, которое редко потом повторяется в жизни мужчины, и, несмотря на то что тогда не происходило ничего необыкновенного, те времена особенно дороги сердцу, когда смотришь на них в ретроспективе. Его любовь еще не была столь глубока, чтобы чинить неудобства, и мирные чувства баюкали его, позволяя ему с детскою радостью наслаждаться самыми незначительными вещами. Движенье морских волн, определенный цвет прибрежных скал… впоследствии достаточно было сделать легчайший намек, чтобы Найт впал в дремотное состояние и перенесся мыслями в тот день, воспоминанья о котором сразу же накрывали его с головой. Даже поучительные банальности, кои изрекал священник, – главным образом потому, что ему казалось, что нечто эдакое в профессиональном смысле требовалось от него в присутствии человека склонностей Найта, – последний проглатывал целиком. Находясь в обществе Эльфриды, он не только выносил беседы такого рода, подчиняясь правилам обыкновенной вежливости, но он даже с охотой прислушивался к ее отцу, внимал его разговорам, и ему доставляло удовольствие прикидываться, будто идеи, что высказывал священник, самые что ни на есть правильные и необходимые, и Найт относился к нему снисходительно, поскольку, глядя на окружающие предметы, постоянно чувствовал, как грудь ему теснит несказанная радость.

В тот вечер, войдя в свою комнату, Эльфрида обнаружила на туалетном столике сверток, что был адресован ей. Как он там оказался, она не знала. Вся дрожа, она распаковала сверток, что был завернут в белую бумагу. Да, ее глазам предстало то самое сокровище в сафьяновом ларце – драгоценные серьги, которые она отвергла днем.

Эльфрида взяла чудесные серьги, вдела их в ушки, украдкой полюбовалась на себя в зеркало, сильно покраснела и тут же их сняла. Той ночью ей снились только эти серьги. Никогда в жизни она не видела более прелестных вещиц и при этом никогда еще не сознавала столь же ясно, что долг обязывал ее, честную молодую женщину, отказаться от них немедля и наотрез. На вопрос, отчего ей также не пришла на ум простая мысль, что пресловутый долг недвусмысленно требует, чтоб честность ее поведения подкреплялась большей энергичностью и последовательностью, мы уступаем право отвечать тем, кто вздумает разобрать по косточкам ее личность.