Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

Между Найтом и Стефаном Смитом была эмоциональная симпатия, но никак не большая дружба двух интеллектуалов. Найт в последний раз виделся со своим молодым другом, когда тот был счастливым мальчишкой с румяными, как вишни, щеками, да интересовался им, следил за его жизнью и щедро помогал мальчику книгами, пока простое покровительство не переросло в знакомство, а то, в свою очередь, не созрело для дружбы. И таким образом, хотя Стефан не слишком-то отвечал представлениям Найта о том, каков должен быть его друг, Найт умышленно избрал его для этой роли – или даже как персону, входившую в десяток его друзей, – одним словом, Стефан считался его другом в некотором роде. Как водится, все это сделало стечение обстоятельств. Многие ли из нас могут сказать, что его самое близкое alter ego, не беря в расчет друзей из внешнего круга общения, что именно он – тот человек, которого мы бы сами избрали себе в друзья, что он и есть плод подсчета итогов всех сторон человеческой натуры, кои мы любим, да принципов, коих мы придерживаемся, за вычетом того, что нам ненавистно? В действительности любой друг – это тот, кого мы узнаем лишь в простом живом общении, что поддерживается долгое время, и кому оказывается доверие, кого даже допускают в сердце, правда, лишь на время.

– И что же вы о ней думаете? – отважился прервать Стефан затянувшееся молчание.

– Взвесив ее достоинства да доверяя тому, как ты ее превозносишь, – молвил Найт, – мы поступаем здесь так же, как с теми римскими поэтами, о коих не знаем ничего, кроме того, что они жили на свете, а следовательно, я по-прежнему думаю, что она не задержится около тебя надолго после, скажем, трех лет твоего пребывания в Индии.

– Но она будет ждать меня! – закричал Стефан в отчаянии. – Она – сама деликатность и честь. И ни одна женщина, обладающая такими качествами, которая так связала себя с мужчиной, как она связала себя со мной, не способна выйти замуж за другого.

– Каким же это образом она связала себя? – спросил Найт сухо.

Стефан не ответил. Найт смотрел на его любовь таким скептическим оком, что ему ни в коем случае не следовало знать всего, что Стефан собрался было ему поведать.

– Что ж, не говори, – отозвался Найт. – Но ты начал задавать вопросы, которые, я полагаю, неизбежны в любви.

– А я скажу вам еще вот что, – умоляюще произнес молодой человек. – Вы помните, не правда ли, что однажды рассказывали мне о том, как женщины принимают поцелуй? Как вместо того, чтобы пленяться очаровательной манерой девушки принимать его, нам следует сразу же начать в ней сомневаться, если в ее смущении проскальзывает любой намек на ЛЮБЕЗНОСТЬ, что ее ужасная неловкость есть истинное очарование, означающее, что мы первые, кто играет с ней эту роль.

– Это вполне правдиво, – сказал Найт задумчиво.

Довольно часто бывает так, что ученик таким вот образом помнит уроки учителя, когда сам учитель давным-давно их позабыл.

– Так вот, это как раз про нее! – закричал Стефан с торжеством. – Она была в таком смятении, что совершенно не понимала, что делает.

– Великолепно, великолепно! – сказал Найт успокаивающим тоном. – В таком случае все, что я имею сказать, следующее: если ты видишь прекрасную должность для себя в Бомбее, то нет никаких причин, чтоб не ехать, и можно не тревожиться ни о чем да спокойно себе делать прекрасные эскизы, назвав это главным мотивом поездки. Ни один человек не понимает до конца те возможности, кои он использует, или что означают его действия.

– Да, я еду в Бомбей. Я напишу письмо сейчас же, если вы не возражаете.

– Переспи-ка ночь, держа в уме свою мысль – это наилучший план действий, – да напиши завтра. Между тем подойди вот к этому окну да понаблюдай за моим Человеческим Спектаклем. Сегодня вечером я отправляюсь поужинать и переоденусь прямо здесь, достав вещи из чемодана. Я вожу их с собою таким вот образом, чтобы избавить себя от беспокойства возвращаться домой в Ричмонд, а потом ехать куда-то снова.

Засим Найт прошел на середину комнаты и открыл чемодан, а Стефан придвинулся ближе к окну. Полоса солнечного света прокралась вперед, отошла бочком, осторожно отодвинулась и исчезла; зоофиты погрузились в сон: сумерки заполнили комнату. И тогда снопы другого света ударили в окно.

– Взгляни-ка! – сказал Найт. – Где еще в Англии найдется спектакль, равный этому? Я сижу здесь да наблюдаю за ними каждую ночь, прежде чем отправлюсь домой. Открой форточку потихоньку.

Это окно выходило в переулок, который кончался глухой стеной, и здесь тротуары делали петлю, далее ведя под арку, а окно комнаты Найта на заднем фасаде гостиницы располагалось под таким углом, что из него открывался вид на весь переулок от начала до конца. Людские толпы, в коих большинство составляли женщины, вздымались, как волны морские, шумели и ходили туда-сюда. Газовые фонари на прилавках мясников сияли, озаряя куски мяса, заляпанные оранжевыми и ярко-алыми пятнами, словно то было буйство красок на поздних полотнах Тернера, а журчание и лепет многих голосов, кои обладали разными тембрами и звучали на все лады, в этом первобытном лесу человеческих тел выступали зерцалом человеческих нравов в той же мере, в какой пошедшее рябью отражение в ручье напоминает живой лес.