Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

Найт стойко держал тон голоса и манеру незаинтересованного постороннего. Для него больше, чем когда-либо, было важно скрыть все его эмоции от глаз Стефана; в противном случае молодой человек был бы менее откровенен, и их встреча была бы снова безнадежно отравлена горечью. Какой был бы толк от односторонней откровенности?

В своей безыскусной повести Стефан дошел до места, где ему пришлось покинуть пасторский домик из-за того, как переменился к нему ее отец. Интерес Найта возрос. Пока что их любовь выглядела такой невинной и по-детски чистой.

– Это сложный вопрос казуистики, – заметил он, – решить, были вы виновны или нет, не говоря Суонкорту о том, что ваши родители являются его прихожанами. Это столь сильно в человеческой натуре: прикусить язык в подобных обстоятельствах. Ну, каков же был итог того, что он дал вам отставку?

– Что мы с ней тайно условились хранить верность друг другу. И чтобы гарантировать это, мы условились пожениться.

Беспокойство и волнение Найта возросло, когда Стефан вымолвил эту фразу.

– Вы не против рассказывать далее? – попросил он, следя за тем, чтобы его слова прозвучали как можно спокойнее.

– О, совсем не возражаю.

Тогда Стефан дал ему полный и подробный отчет о свидании с Эльфридой на железнодорожной станции; о необходимости, под влиянием которой они предприняли поездку в Лондон, иначе брачную церемонию пришлось бы отложить. Долгое путешествие весь день и вечер; ее робость и внезапную резкую перемену в чувствах; кульминацию ее новых чувств по прибытии в Лондон; то, как они пересекли нижнюю платформу и немедленно отправились обратно, подчинившись исключительно ее желанию; путешествие всю ночь; ее тревожное ожидание рассвета; их прибытие в Сент-Лансес, наконец – с этого места очень подробно. И он рассказал, как жительница деревни, женщина по фамилии Джетуэй, была единственной особой, что их узнала, или уехавших, или приехавших, и как Эльфрида была до смерти перепугана при виде ее. Он рассказал, как он ждал в поле, в то время как его тогда уже заслуживающая укоров возлюбленная ходила в город за своим пони, и как последний поцелуй, которым они когда-либо обменялись, был дан за милю от города, по дороге обратно в Энделстоу.

Все это Стефан рассказал по доброй воле. Он верил, что, рассказывая все это без утайки, он слово за словом делает оправданными свои притязания на Эльфриду.

– Будь она проклята! Будь проклята эта злоязычница!.. То проклятое письмо, что нас разлучило! О боже!

Найт снова начал мерить шагами комнату, и эти слова у него вырвались, когда он находился в дальнем ее конце.

– Что вы сказали? – спросил Стефан, обернувшись.

– Сказал? Разве я что-то сказал? О, я просто думал о вашей истории и о том, как странно, что я впоследствии питал чувства к той же женщине. И что теперь я… я почти забыл ее и что мы оба вовсе не любим ее, разве что питаем к ней дружеские чувства, ну, вы знаете, да?

Найт продолжал стоять в дальнем углу комнаты, отступив в тень.

– Именно так, – сказал Стефан, ликуя в душе, поскольку искренне и простодушно принял за правду импровизацию Найта.

Все-таки он был обманут не столько полной маскировкой Найта, сколько силой убеждения, что заключалась в факте, что Найт прежде никогда и ни в чем его не обманывал. Таким образом, это предположение, что его собеседник перестал любить Эльфриду, было громадным облегчением чаши весов, которая целиком перевешивала в сторону Найта.

– Допуская, что Эльфрида МОГЛА полюбить кого-нибудь после вас, – промолвил старший собеседник, по-прежнему скрывая чувства под лаком равнодушного скептицизма, – она ничуть не сделалась хуже от этого опыта.

– Хуже? Естественно, она ничуть не переменилась.

– Думали ли вы когда-нибудь о том, какой дикой и необдуманной выходкой это для нее было?

– Даю слово, что никогда и в мыслях не держал, – отвечал Стефан. – Это я убедил ее. Она не видела в этом никакого греха до тех пор, пока не решила вернуться, так же как и я; и в самом поступке не было ничего дурного, если не считать некоторую степень неосмотрительности.

– Ей сразу не пришло в голову, что это неправильно с ее стороны – не дойти до церкви?

– Вот именно. Я уж и сам начал думать тоже, что это неправильно.

– Такая детская выходка могла быть неправильно подана каким-нибудь злым сплетником, не правда ли?

– Вполне могла, но я никогда ни о чем подобном не слышал. У всякого, кто услышал бы все подробности этого дела, это не вызвало бы ничего, кроме улыбки. Если бы про это знал целый свет, Эльфрида по-прежнему оставалась бы единственной, кто думал бы, что ее действия грешны. Бедное дитя, она всегда думала об этом именно так и была напугана более чем достаточно.