Ганс Андерсен - Сказка моей жизни [litres]

В последних числах октября 1845 года я выехал из Копенгагена. Прежде, бывало, отправляясь в путешествие, я всегда думал: «Господи, что-то Ты пошлешь мне в эту поездку!» Теперь же я думал: «Господи, что-то случится с моими друзьями за долгое время моего отсутствия!», и мне стало страшно: ведь сколько раз в один только год может выехать за город погребальная колесница! И чьи-то имена будут блестеть на крышках гробов!.. Мы говорим обыкновенно, когда внезапно почувствуем холодную дрожь в теле: «Верно, смерть прошла по моей могиле!» Но куда сильнее дрожь пробегает по телу, когда мысль твоя пройдет по могилам твоих лучших друзей!

Как ни влекло меня в Италию, я все-таки провел несколько дней у графа Мольтке в Глорупе; меня удержала красота природы, несмотря на позднюю осеннюю пору полная какой-то поэтической прелести. Листва уже опала, но яркая зелень травы и щебетанье пташек в солнечные дни заставляли думать, что на дворе ранняя весна, а не поздняя осень. Такие же минуты, должно быть, выдаются и у пожилого человека в осеннюю пору его жизни, когда сердце его еще грезит весною.

В своем родном городе, в старом Оденсе, я остановился всего на один день. Я чувствую себя там более чужим, нежели даже в любом из больших городов Германии. Ребенком я рос один, значит, у меня не оставалось здесь никаких друзей детства; затем большинство знакомых мне семейств вымерло, выросли новые поколения, и на улицах встречались все незнакомые лица, да и сами улицы изменились. Бедных могил моих родителей уже не сыскать более: на тех местах нахоронили новых покойников. Все изменилось!

Я отправился в связанную с моими детскими воспоминаниями усадьбу семейства Иверсен. Сама семья их разбрелась по свету; из окон глядели на меня чужие, незнакомые лица. А чего-чего только не бродило в моей юной голове, когда я гостил здесь! Одна из молодых моих приятельниц, тихая, скромная Генриетта Ганк, которая так внимательно, с сияющим взором прислушивалась к моим первым стихотворениям, когда я приезжал сюда еще гимназистом, а потом студентом, теперь жила еще тише, еще скромнее далеко отсюда, в шумном Копенгагене. Она уже успела выпустить в свет свои романы «Тетя Анна» и «Дочь писательницы», и оба они были переведены на немецкий язык. Немецкий издатель их полагал, что несколько добрых слов с моей стороны могли бы содействовать их успеху, и вот я, чужестранец, может быть, не по заслугам хорошо принятый в Германии, ввел туда произведения молодой, скромной девушки. Вернувшись год спустя из этого путешествия на родину, я узнал, что она умерла в июле (1846 г.). Родители лишились в ней милой любящей дочери, свет – глубоко чувствующей поэтической натуры, а я – верной подруги юности, которая с такой любовью, с истинно сестринским участием следила за всеми, и веселыми и грустными, перипетиями моей жизни.

В Гамбурге к старым друзьям прибавился теперь еще один новый, художник Шпектер, с которым я познакомился проездом через Гамбург в последнюю свою поездку в Париж. Вся его личность дышит той же свежестью и смелой простотой, которой так поражают все его работы и которая ставит их на степень маленьких шедевров. Он тогда еще не был женат, но жил с отцом и сестрами. От этой семьи веяло какой-то особенной патриархальностью; милый, сердечный старик-отец и даровитые сестры всей душой любили сына и брата. Шпектер был, видимо, сильно проникнут моими сказками, и они-то и заставили его полюбить меня.

Его живая, жизнерадостная натура сказывалась во всем; однажды вечером он провожал меня в театр; в распоряжении у нас оставалась какая-нибудь четверть часа, как вдруг, проходя мимо одного богатого дома, он заявляет мне: «Надо сначала зайти сюда, дорогой друг! Здесь живет одно семейство, мои друзья и – ваши друзья, благодаря вашим сказкам. Дети будут так счастливы!» – «Но ведь представление сейчас начнется!» – сказал я. «Ну, каких-нибудь две минуты!» – возразил он и потащил меня в дом, громко назвал мое имя, и нас окружила толпа детей. «А теперь расскажите же им сказочку! Одну!» Я рассказал и поспешил уйти, чтобы не опоздать в театр. «Вот странный визит!» – сказал я. «Восхитительный! – ликовал он. – Дети только и бредят Андерсеном и его сказками, и вдруг он сам стоит среди них, рассказывает им сказку – и исчезает! Вот так сказка для ребятишек. Они ее вовек не забудут!»

Я несколько раз читал свои сказки в немецком переводе в доме Ф. Эйзендехера и у Больё. Мягкое произношение мое в связи с чисто датским характером моего чтения, вероятно, еще ярче оттеняло наивность этих сказок, насколько, по крайней мере, постарался сохранить ее немецкий переводчик, – и меня всегда слушали с особенным интересом. Читал я свои сказки, как уже говорил раньше, и при веймарском дворе, и затем в домах многих моих немецких друзей. Оказывалось, что иностранный акцент при чтении сказок нисколько не мешал, а, напротив, как-то шел к детскому тону их и придавал им особенно характерный колорит.