Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

— Пан капитан, рапортую: группа в составе один плюс трое отправляется на задание.

Корвин поднимается с земли. Я вижу белые капельки слюны на его черной бороде. Неожиданный приступ откровенности утомил его. Он тяжело дышит.

— Этот гад живет в доме, который раньше принадлежал немцам, близ Тургелян. Впрочем, Муся покажет.

Он вытаскивает из планшета сложенную вчетверо страничку, вырванную из тетради.

— Вот тут приговор. Только не потеряй.

Ветер сыпанул снегом в печь. Сноп искр падает на землю, перемешанную с листьями. Один за другим гаснут красные огоньки. Печка шумит, как самовар. Не хватает только звона стаканов.

— Чего ты ждешь? — спрашивает Корвин.

— Привет, Корвин, — говорю я и внезапно обнимаю его.

Он отстраняет меня.

— Ну, чего дурака валяешь?

— Не знаю, Корвин. Может, потому, что сегодня сочельник.

— Ступай, ступай. Возвращайтесь побыстрее.

Заяц уже полез по лесенке — открывать люк.

— Будем ждать вас, — говорит он. — Нельзя нам терять ни одного апостола.

— Муся, ну, Муся, — тихо окликает ее Корвин.

Ласточка небрежно отдает честь. Корвин ждет, что она подойдет к нему и он без стеснения поцелует ее на наших глазах. Но девушка уже молча карабкается по смолистым перекладинам лесенки.

Наверху дует резкий, кусачий ветер. Он сгребает свежий, неслежавшийся снег и носит его по широким просекам чащи. Муся просовывает свою медвежью лапу под мою руку.

— Иди по следу, — говорю я.

— Предпочитаю идти так. Мне теплее.

— Кто же ты среди этих апостолов?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, начальница, что ты Мария Магдалина.

— Складно говоришь, только почему начальница?

— А разве неправильно?

— Глупый ты, Старик.

Некоторое время мы идем молча. Чувствую на губах пресный вкус снега.

— А ты веришь в то, что люди называют чудесами?

— Во время войны их не бывает.

— Знаешь, я вообще не представляю себе, что когда-нибудь наступит «после войны». Я об этом даже и не думаю.

— Но ты его любишь?

— Кого?

— Корвина.

— Ой, и глупый же ты, Старик. По мне, что он, что ты, все равно. Надо как-то жить.

Я стараюсь высвободиться от ее руки, затерявшейся в огромной рукавице.

— Разве я неправильно сказала, Старик? Любовь не может зародиться в такой грязи, под пулями. А ты не знаешь, что по мне вши ползают? Я с ним сплю по рассудку, смекаешь, чтобы ему легче было. А от любви я до поры до времени отказалась. Уж я-то знаю, какая она будет, настоящая любовь, уж я все загадала.

— Понимаю, начальница.

— Не говори так, ладно?

— Мне тоже кажется, что когда-нибудь это кончится. И начнется другая жизнь, нам не знакомая. Только бы выдержать. Я думаю, нам тогда все будет по вкусу, правда?

— Пожалуй, правда.

Вдали завыли волки. Мы идем вдоль незамерзшей речушки. Какая-то птица резко взмывает с воды и, шумно хлопая крыльями, торопливо исчезает между деревьями. Мы останавливаемся, удивленные встречен с живым существом.

— Утка, — говорит Тихий.

— Откуда утка в такое время года?

— Случается.

— Странно.

Сокол идет впереди.

— Вообще какой-то странный вечер. Даже звери в полночь говорят человечьим голосом.

Снег однообразно скрипит у нас под ногами. В кармане я ощущаю холод странички с приговором. Тихий грохочет «дегтярем», наверное, пытается заглушить дурные мысли.

— Обычно Корвин сам ходил на такие задания, — говорит Муся.

— Ему это нравится?

— Пожалуй, нет. Однажды я видела, как его вырвало.

— Ты знаешь его историю.

— О себе он не говорит. Но я знаю, его что-то грызет.

Тихий останавливается и слушает, выставив уши из заиндевевшего кожуха.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Сани едут.

— Тебе мерещится.

— Ты и вчера так говорил.

— Мужики крадут дрова.

— У мужиков лошади с колокольчиками. А эти едут тихо, как духи.

— Ты что-нибудь слышишь, начальница?

— Нет, ничего.

— Ну так пошли.

Трогаемся. Чаща редеет. Все больше белых полян с кустарником, прикорнувшим над глубоким снегом. Нам неизменно сопутствует отдаленный вой волков.

Теперь останавливается Сокол, поворачивается к нам лицом и поднимает руку. Мы затаили дыхание. Где-то между деревьями, мы не знаем, близко или далеко, проносится визг полозьев, по звуку напоминающий треск разрываемого тонкого полотна. Нам кажется, что мы слышим приглушенные голоса возниц и мерный стук копыт, ломающих заледеневший снег острыми гвоздями подков.

— Везут парней Кмицица, — шепотом говорит Сокол.