Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

— Волки. — Я пытаюсь успокоить моих товарищей.

— Нет. Сани. Я слышу, как полозья стонут на обледеневшей колее.

— Нет, — возражаю я. — В такой тишине все, что человеку померещится, то он и слышит.

— Далеко еще? — спрашивает Тихий.

Я смотрю на компас, который ношу на руке, — зеленоватая стрелка неуверенно дрожит, указывая на север. Потом я открываю планшет с картами. Фонарик не нужен. На штабной все видно.

— Если я не ошибся дорогой, так осталось два километра.

— Недалеко, — радуется Сокол.

— Недалеко.

Мы снова идем. Лес вокруг нас залит лунным светом, слегка пригашенным туманным покровом.

— Красиво, — говорю я про себя. И думаю, что стоит запомнить этот пейзаж. Словно он может мне когда-нибудь пригодиться.

— Что ты говоришь? — с беспокойством спрашивает Сокол.

— Нет. Ничего.

Я постоянно контролирую себя. Как будто играю на сцене перед невидимой, но все время присутствующей аудиторией. Я запоминаю пейзажи, свое состояние духа, свои открытия в разных неожиданных военных ситуациях. Все это я вколачиваю в память, как урок, который когда-нибудь кому-то отвечу. Быть может, этому меня учили в школе, дома или в книжках, которые я поглощал тоннами?

Сокол останавливается как вкопанный.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Тсс. Не слышишь? Сани едут. Лошадиный топот.

Мы вслушиваемся в тишину, в бормотание спящей земли.

— Эх ты, — говорю я. — У страха глаза велики.

— Чего мне бояться, — стонет Сокол. — Я прошел через три облавы. Сидел в стогу, который искололи штыками.

— Когда-то я любил бомбежки, — говорит Тихий. — Раз-два, хватали мы порося на санки и тихо — ша. Но теперь другое. Шатаются по всем дорогам.

— Ты знаешь, какой сегодня мороз? — спрашиваю я.

— Ну, знаю, — бормочет Тихий. — Пойдемте, пусть уж все будет позади.

Снег отчаянно скрипит, хотя мы стараемся идти как можно тише. Случается, кто-то из нас споткнется и громко зазвенит оружием. Лес начинает лениво расступаться в стороны. Перед нами все больше мутной белизны, подкрашенной желтоватым тоном.

— Ей-богу, кто-то едет. Неужели вы не слышите человеческие голоса? — говорит Сокол.

— У тебя разгулялись нервы, — говорю я. — Надо было остаться.

— Подождем здесь, в лесу, — настаивает Сокол. — Там огромная поляна. Перещелкают нас, как куропаток.

— Три часа ночи. А сколько еще времени займет обратная дорога. Ну, пошли, — решаю я.

Мы идем и ожесточенно молчим. Где-то справа, из черной полосы бора, дугой охватывающего большую поляну, отзываются волки.

— Волки воют к беде, — шепчет Тихий, окутанный морозным паром, как вуалью. — Даст нам жизни эта зима, чтоб ее нелегкая…

Сокол вырвался вперед. Несется, как старая лосиха, нетерпеливо вытягивая шею из заиндевелого воротника. Вдруг он поворачивает назад и спешит к нам, вырубая сапожищами обледенелые комья снега.

— Говорил я, мать вашу так, — шипит он. — Едут.

— Где?

— Вон. Навстречу нам.

Мы учащенно и тяжело дышим, впившись взглядом в противоположный край леса, где теряется наша дорога. Действительно, там что-то смутно маячит на темно-синем фоне.

— Тсс, — предостерегает нас Сокол.

Сперва мы улавливаем редкий и медленный разговор, напоминающий плеск реки, борющейся с корнями затопленных деревьев. Потом уже ясно слышен визг подкованных железом полозьев и фырканье лошадей.

— За мной, — командую я.

Я кидаюсь бегом влево, к стене леса. Мне не надо им объяснять, чтобы они бежали за мной след в след. Им это хорошо известно, они действуют по привычке. Но снег глубокий, я сперва проваливаюсь до колен, потом до паха и под конец до пояса.

Я отчаянно барахтаюсь, словно сопротивляясь течению горного потока. Обледенелый снежный покров с трудом ломается и рвет одежду. Мой кожух опадает наподобие старой торбы для овса.

Но вот и лес, первые кусты можжевельника, спрятавшиеся под сугробами. Я падаю возле ближайшего дерева и с жадностью лижу его обледеневшую кору, пропитанную ароматом смолы. Мои товарищи падают рядом со мной. Я стаскиваю рукавицу. Ладони сразу прилипают к мерзлому оружию.

— Счастье будет, если они следов не увидят, — шепчу я.

Тихий стонет. Он дует на затвор автомата, чтобы не примерзали пальцы.

Мы замираем. На середину широкой поляны выезжает длинный ряд саней. Они едут медленно, шаг за шагом. Приближаются к тому месту, где мы свернули, оставив, как кабаны, глубокие следы.

Ставлю автомат на боевой взвод. Тихий и Сокол делают то же самое. Мы провожаем взглядом странный кортеж. Первые сани проехали критическую для нас точку, теперь проезжают вторые.