Илья Шнейдер - Записки старого москвича

«Вождь краснокожих» вновь промчался через комнату, но уже в обратном направлении. Луначарский побледнел. Гости сделали вид, что не обратили на это внимания. Дверь с треском ударилась об стену, раздался леденящий душу воинственный клич, и «вождь краснокожих» ворвался в комнату с явным намерением снять скальпы с бледнолицых иностранцев…

Луначарский, вскочив, схватил Тотошку в охапку и, выбросив его за дверь, захлопнул ее, после чего вернулся на свое место и, немного задыхаясь, продолжал прерванную на полуслове беседу.

Можно ли было тогда себе представить, что придут страшные годы фашистского нашествия и что этот боевой мальчик, которого Луначарский ласково называл Тотошкой, геройски погибнет в жестоком бою и имя его будет нанесено золотыми буквами на мраморную доску в Центральном доме литераторов среди имен других писателей, павших на фронтах Великой Отечественной войны?

В сентябре 1943 года в рядах черноморских моряков-десантников шел в первом броске на занятый немцами Новороссийск и лейтенант Анатолий Луначарский, талантливый молодой писатель. Командование не разрешило ему участвовать во втором, столь же опасном броске, но он высадился с десантом и был убит прямым попаданием снаряда.

Второй случай был в Наркомпросе. Кто-то из писателей вел с Луначарским беседу в его кабинете, когда в приемной поднял скандал один из посетителей, оскорблявший секретаря, шумевший и кричавший так громко, что не помогали обитые войлоком и клеенкой двери наркомовского кабинета, вдруг распахнутые Луначарским, появившимся с бледным и серьезным лицом на пороге…

Все смолкло. Но расходившийся хулиган не унимался. И тут сорвалась с петель дверца, за которой бушевал вулкан. Луначарский загремел голосом необычайной силы и тут же приказал вызвать милицию и арестовать буяна.

В своих выступлениях перед любой аудиторией Луначарский никогда не терялся, но никто не сказал бы, что большинство своих речей он произносил экспромтом, настолько они были ораторски искусно построены. В его речах всегда была огромная эрудиция, блеск красноречия и зажигательная экспрессия.

Только однажды я видел Луначарского растерявшимся перед аудиторией, но это смущение было вызвано не совсем обычным и несколько неожиданным фактором: Айседора Дункан имела пристрастие к собственным ораторским выступлениям перед публикой во время своих спектаклей или по окончании их. Во время перевода ее длинных речевых периодов, опираясь рукой на мое плечо и входя в азарт, она все чаще и все сильнее хлопала этой рукой по моему плечу, приговаривая:

— Sagen sie! [9] Скажите! (нем.) .

Несколько раз в эту переделку попадал Луначарский. На одном торжественном вечере в филиале Большого театра мы очутились на сцене все трое. Переводил Луначарский. Я попытался уйти, но Дункан крепко держала нас обоих за руки. Вдруг она жестом трибуна сбросила с себя красный плащ, обвивавший ее поверх туники, и накинула его на Луначарского, одетого в пиджачный костюм, никак не гармонировавший с этой яркой тканью, которой Дункан быстро задрапировала его, как плащом римлянина.

Луначарский смешался, умолк, затем попытался продолжить перевод и, наконец, неловко выпутавшись из цепкого шелка и шепнув мне: «Продолжите, пожалуйста…» — быстро исчез со сцены.

В те годы фракция большевиков — работников искусств насчитывала всего 18 человек, а остальная масса еще не была охвачена ни политическим воспитанием, ни единым руководством. Правда, уже существовала единая профессиональная организация, так как маленькие профсоюзы оркестровых музыкантов, артистов частного балета и другие влились в объединенный профсоюз работников искусств, но большинство этой творческой массы не было даже членами союза. Однако предстояли первые выборы в Московский Совет, и актив этой массы, старейшие артисты Большого и Малого театров — О. А. Правдин и В. В. Осипов, кинорежиссер В. В. Чайковский, театральные деятели В. И. Никулин (отец писателя Льва Никулина), П. П. Лучинин, Н. Ф. Балиев и многие другие — организовали фракцию беспартийных, избрав меня ее секретарем. Никаких политических задач фракция перед собой не ставила, да и вообще мы, руководители этой трехтысячной неорганизованной массы, смутно представляли себе какие бы то ни было цели и задачи. Собиралась фракция на заседания в театре «Летучая мышь», где ораторы, гордые сознанием пришедшей свободы собраний и слова, выступали один за другим, упиваясь своим красноречием и часто теряя в потоке слов первоначальную мысль и какой бы то ни было смысл своего выступления. Приходилось потом часами сидеть над протоколами заседаний, чтобы втиснуть эти рыхлые записи пустых речей в рамки каких-то кратких и осмысленных тезисов. Но на следующем заседании члены фракции радовались, как дети, слушая протокол со своими речами.