Генри Хаггард - Приключения Айши

Это был Хан.

Атене подняла глаза на мужа; если меня что-нибудь и восхищало в этой страстной женщине, то только ее красота, – но на этот раз я был восхищен ее поразительной смелостью. На ее лице не было ни гнева, ни страха, лишь презрение. А ведь для страха у нее были веские причины, – и она это знала.

– Что ты здесь делаешь, Рассен? – спросила она. – И зачем ты явился сюда с босыми ногами? Иди пей вино и ухаживай за своими придворными дамочками.

В ответ послышался хохот – хохот гиены.

– Что ты слышал? – спросила она. – Отчего так развеселился?

– Что я слышал? – прохрипел Рассен между взрывами отвратительного веселья. – Я слышал, как Хания, последняя представительница царского рода, правительница страны, гордая владычица, не позволяющая прикоснуться к своему платью этим «придворным дамочкам», и моя супруга, моя супруга, которая – заметьте, чужестранцы, – сама предложила мне жениться на ней, потому что я, ее двоюродный брат, правил половиной этой страны и был самым богатым вельможей во всей стране, а она надеялась с помощью этого брака приобрести еще большую власть, – так вот я слышал, как эта самая Хания навязывается безымянному страннику с желтой бородой, который ее ненавидит и хотел бы от нее бежать, – Хан закатился визгливым хохотом, – а он отверг ее с пренебрежением, с каким я не отверг бы последнюю женщину в этом дворце.

Я также слышал, хотя это я и так знал, что я – безумец, но ведь я потому и безумен, странники, что старая Крыса, – он показал на Симбри, – подмешал мне в вино какое-то зелье – и где? – на моем свадебном пиру. Зелье подействовало: ни одного человека на свете я не ненавижу так, как Ханию. Меня просто тошнит от одного ее прикосновения. Я не могу быть в одной комнате вместе с ней, меня всего переворачивает, ибо ее дыхание отравляет воздух, от нее разит колдовством.

И тебя тоже это отвращает, Желтая Борода? В таком случае попроси, чтобы старая Крыса сварил приворотное зелье, тут он мастак: выпьешь, и она покажется тебе и нежной, и добродетельной, и красивой – несколько месяцев проживешь счастливо. Не будь же дураком. Кубок, который тебе подсовывают, выглядит так заманчиво. Выпей же его до дна. Если ты и заметишь, что в вино подмешана отравленная кровь мужа, то только завтра. – И Рассен снова дал волю необузданному веселью.

На все эти оскорбления, тем более горькие, что у них был привкус истины, Атене ничего не ответила. Она повернулась к нам и поклонилась.

– Мои гости, – сказала она, – извините, что я не могла избавить вас от этой сцены. Вы забрели в мерзкую страну, продажную, и перед вами воплощение всего в ней худшего. Хан Рассен, ты обречен, и я не буду ускорять предначертанного тебе Роком, помня о нашей давнишней близости, хотя вот уже много лет ты для меня все равно что змея, живущая в моем доме. Если бы не эти воспоминания, следующий же кубок, который ты выпьешь, прекратил бы твои безумства и заставил бы замолчать твой ядовитый язык. Пошли, дядя. Дай мне свою руку, я совсем ослабела от стыда и горя.

Старый шаман заковылял к двери, но, поравнявшись с Ханом, остановился и внимательно, с головы до пят, оглядел его своими тусклыми глазками.

– Рассен, – сказал он, – я присутствовал при твоем рождении, твоя мать была дурная женщина, и только я знал твоего отца. В ту ночь над Огненной Горой полыхало пламя и все звезды отвратили свои лица: ни одна из них не хотела взять тебя под свое покровительство, даже те, что ниспосылают зло и несчастье. Я видел, как ты поднялся пьяный из-за свадебного стола, обнимая какую-то потаскуху. Я наблюдал, как ты правишь, разоряя всю страну ради своих жестоких развлечений, превращая плодородные земли в заповедники для охоты, так что земледельцам оставалось лишь умереть от голода на дороге или утопиться с отчаяния в оросительной канаве. А скоро я увижу, как ты умрешь, корчась от боли, весь в крови – и тогда с этой благородной женщины, которую ты поносишь, спадут все цепи, твое место займет человек куда более достойный, родится наконец престолонаследник, и вся страна обретет необходимое ей спокойствие.

Я слушал эти слова – трудно даже представить себе, какой ужасающей горечью они были напоены, – каждый миг ожидая, что Хан выхватит свой короткий меч и зарубит колдуна на месте. Но нет, он только весь съежился, точно пес под окриком строгого хозяина, тяжесть чьего хлыста он хорошо знает. Видя, что Симбри с Атене уходят, Хан стоял, забившись в угол. У массивной кованой двери шаман остановился и, указывая палкой на сгорбившуюся в углу фигуру, сказал: