Генри Хаггард - Приключения Айши

Мы легко добрались до каменной лестницы и вскоре уже были в той самой пещере, где жил и преставился древний мудрец Нут.

Тут перед нами возникла новая, еще более ужасная проблема. Я уже писал о том, что смертельно испуганный Джоб уронил в пропасть доску, по которой мы перешли от каменной шпоры к шатающейся плите.

Как же перебраться через провал без доски?

Ответ был только один: или мы перепрыгнем через провал, или умрем с голоду там, где находимся. Ширина не такая уж большая, футов примерно одиннадцать-двенадцать, а Лео, когда учился в колледже, прыгал и все двадцать, но надо учесть наше состояние. Два человека на пределе своих сил, одному уже за сорок, а прыгать надо с неустойчивой каменной плиты на дрожащую оконечность каменного выступа при сильных порывах ветра. Условия для прыжка были, что и говорить, очень нелегкие, но когда я хотел обсудить это с Лео, он оборвал меня, коротко ответив, что мы должны выбирать между неминуемой длительной агонией в пещере и возможной быстрой гибелью в воздухе, третьего не дано. Возражать против этого я не мог, ясно было только, что прыгать в темноте невозможно: надо дождаться солнечного луча, который проникает в бездну на закате. Ни Лео, ни я не имели ни малейшего понятия, долго ли ждать до заката, мы только знали, что через пару минут после своего появления луч исчезает, мы должны быть наготове. Поэтому мы решили взобраться на шаткую каменную плиту и лежа дожидаться света. Это решение далось нам тем легче, что один из светильников уже погас, второй горел неровным, мерцающим светом, как бывает, когда масло на исходе. Мы кое-как выбрались из пещеры и вскарабкались на плиту.

В этот самый миг погас и второй светильник.

Разница в нашем положении была очень заметная. В пещере завывание ветра доносилось до нас как бы издали, но здесь, лежа ничком на раскачивающейся плите, мы в полной мере испытывали на себе его силу и ярость, к тому же он постоянно менял направление, то ударяясь о стены ущелья, то бушуя среди утесов, и все время пронзительно выл, как десять тысяч отчаявшихся душ. Час проходил за часом, а мы все лежали в неописуемом смятении и ужасе, прислушиваясь к диким голосам этой преисподней, которые перекликались под низкое гудение каменной шпоры напротив этой ужасной арфы, на которой играл своими перстами ветер. Ни одно кошмарное ночное видение, ни одна безумная выдумка богатой фантазии не могут сравниться с этой жуткой реальностью, таинственными рыданиями ночных голосов, которые мы слышали, цепляясь за плиту, как потерпевшие кораблекрушение моряки – за плот, и раскачиваясь в бездонной черной пустоте. По счастью, температура была не такая уж низкая – ветер даже нес с собой тепло, – или мы погибли бы. Мы все лежали, простершись на плите, когда случилось странное и многозначительное происшествие; несомненно, это было случайное совпадение, но оно отнюдь не способствовало расслаблению наших напряженных нервов, скорее – наоборот.

Как я уже писал, когда Айша стояла на каменной шпоре, готовясь перейти через пропасть, ветер сорвал с ее плеч мантию и швырнул в темную бездну, неведомо куда. Так вот, случилось такое странное происшествие, что мне даже не хочется о нем рассказывать. Пока мы лежали на плите, из темной пустоты, как весть от покойницы, выплыла эта самая мантия и упала на Лео, прикрыв его с ног до головы. Мы не сразу поняли, что это такое, но когда наконец поняли, ощупав, бедный Лео впервые дал волю своим чувствам: он громко зарыдал. Скорее всего, этот плащ висел, зацепившись за какой-нибудь острый выступ или верхушку, и оттуда его снес порыв изменившегося ветра, и все же это было очень странное и трогательное происшествие.

Вскоре после этого, совершенно для нас неожиданно, без каких-либо предвестий, тьму распорол багровый клинок света. Он озарил и ту плиту, где мы находились, и каменную шпору.

– Ну, – сказал Лео, – теперь или никогда!

Мы встали, разминая затекшие руки и ноги, и посмотрели на завихрения облачков в головокружительной бездне под нами, – закатный луч окрасил их в цвет крови, – затем на пустое пространство между качающейся плитой и дрожащим выступом, и в полном отчаянии приготовились к смерти. При всем напряжении сил перепрыгнуть через зияющий провал было немыслимо.

– Кто первый? – спросил я.

– Вы, старина, – ответил Лео. – Я сяду на другом конце плиты, для равновесия. Разбегитесь как следует и прыгайте, и да смилуется над нами Господь!

Я кивнул в знак согласия, а затем сделал то, чего никогда не делал с тех времен, когда Лео был еще мальчиком. Я повернулся, обнял его рукой и поцеловал в лоб. Возможно, мой поступок носил на себе отпечаток французской сентиментальности, но я как бы в последний раз прощался с человеком, которого не мог бы любить больше, даже если бы он был моим родным сыном.