Чарльз Диккенс - Крошка Доррит (Книга 2)

ГЛАВА XXVI - Пожиная бурю

Торопливые шаги и прерывистый храп возвестили о приближении мистера Панкса, и через минуту последний ворвался в контору Артура Кленнэма. Дознание пришло к концу, письмо стало достоянием гласности, банк лопнул, прочие соломенные постройки запылали и обратились в кучу пепла. Прославленный пиратский корабль взлетел на воздух вместе с целой флотилией различных судов и суденышек, и море было усеяно следами крушения - там и сям догорали остовы кораблей, взрывались пороховые бочки, сами собой стреляли пушки, вдребезги разнося друзей и приспешников, утопающие хватались за обломки снастей, изнемогшие пловцы боролись с волнами, и вокруг всплывших трупов уже шныряли акулы.

От порядка и деловитости, всегда царивших в конторе Кленнэма, не осталось ровно ничего. Повсюду валялись нераспечатанные письма, неразобранные счета и документы, а сам хозяин праздно стоял посреди этих знаков иссякшей энергии и рухнувших надежд, облокотясь на свою конторку и уронив голову на руки.

Мистер Панкс, ворвавшись в комнату, при виде его так и замер. В следующее мгновение локти мистера Панкса уже были на конторке, а голова мистера Панкса уже была опущена на руки; и несколько минут они оставались так, оба безмолвные и неподвижные, разделенные лишь конторкою.

Мистер Панкс первым поднял голову и заговорил:

- Это я вас втянул, мистер Кленнэм. Я виноват. Кляните меня, как хотите. Я себя еще и не так кляну. Я еще и не того заслуживаю.

- Ах, Панкс, Панкс! - отозвался Кленнэм. - Что говорить понапрасну. А я сам чего заслуживаю?

- Лучшей участи, - сказал Панкс.

- Я, - продолжал Кленнэм, не слушая его, - я, разоривший своего компаньона! Панкс, Панкс, ведь я разорил Дойса! Честного, неутомимого труженика, который всю свою жизнь работал, не зная ни отдыха, ни срока; который испытал столько горьких неудач, и не поддался им, не очерствел, не разочаровался в жизни; которого я так любил, так надеялся быть ему добрым и преданным помощником, - и вот я своими руками разорил его - навлек на него позор и бесчестье - разорил его, разорил!

Страдания, которые ему причиняла эта мысль, были так велики, что Панкс, не будучи в силах глядеть на столь горестное зрелище, вцепился себе в волосы и стал выдирать их.

- Браните же меня! - воскликнул Панкс. - Браните меня, сэр, или я за себя не ручаюсь! Назовите меня дураком, мерзавцем! Скажите: осел! где была твоя голова? Скотина! куда тебя понесло? Не стесняйтесь со мною. Обругайте меня как следует! - Произнося эти слова, мистер Панкс самым жестоким и беспощадным образом рвал на себе волосы.

- Если бы вы не поддались этой злосчастной мании, Панкс, - сказал Кленнэм, больше с состраданием, нежели с сердцем, - было бы гораздо лучше для вас и гораздо лучше для меня.

- Еще, сэр! - вскричал Панкс, скрежеща зубами в запоздалом раскаянии. Так, так, еще!

- Если бы вы не занялись этими проклятыми расчетами и не подсчитали все с такой устрашающей точностью, - простонал Кленнэм, - было бы гораздо лучше для вас, Панкс, и гораздо лучше для меня.

- Еще, сэр! - воскликнул Панкс, отпустив свою шевелюру. - Еще, еще!

Но Кленнэм, видя, что отчаяние Панкса понемногу ослабевает, решил этим ограничиться и только добавил, крепко пожав ему руку:

- Слепец вел слепца, Панкс! Слепец вел слепца! Но Дойс, Дойс, Дойс, бедный мой компаньон! - И он снова упал головой на конторку.

Панкс, как прежде, последовал его примеру и, как прежде, первым прервал затянувшуюся паузу:

- Я ни на минуту не прилег, сэр, с тех пор как услышал об этом. Весь город избегал в надежде хоть что-нибудь вытащить из огня. Где там! Все пропало! Все пошло прахом!

- Знаю, - отвечал Кленнэм. - Слишком хорошо знаю.

Новая пауза была заполнена стоном мистера Панкса, шедшим, казалось, из самых глубин его существа.

- И ведь как раз вчера, Панкс, - сказал Артур, - как раз вчера, в понедельник, я твердо решился продать все и развязаться с этим делом.

- О себе я этого сказать не могу, сэр, - отвечал Панкс. - Но удивительно, от скольких людей я уже слышал, что они собирались продать вчера - не сегодня, не завтра, и ни в другой любой из трехсот шестидесяти пяти дней, а именно вчера.

Его сопенье и фырканье, всегда производившие комический эффект, на этот раз звучали трагически, как рыдания, и весь он, грязный, растерзанный, замызганный с головы до ног, мог сойти за живое воплощение Горя, если бы только грязь позволила разглядеть его черты.

- Мистер Кленнэм, вы вложили в эти акции... все? - Нелегко было ему переступить через это многоточие, и еще трудней - произнести последнее слово.