Джек Лондон - Избранные произведения. Том I

— О да, он чудесный танцор, — говорила Лотти Мэзон полчаса спустя приехавшей с ними маленькой мисс Максуэлл. — Не правда ли, Дик? — обратилась она к нему, заметив, что он подошел к ним и слышал ее слова, и посмотрела на него невинными бесхитростными глазами, в действительности — он отлично это знал — тут же внимательно его изучая.

— Вы о ком? Вы, вероятно, имеете в виду Грэхема, — откликнулся он без малейшего смущения. — Это правда. А что, не затеять ли танцы? Тогда мисс Максуэлл сможет сама оценить. Но у нас только одна дама, с которой он сможет полностью раскрыть свое мастерство и продемонстрировать свое искусство во всем блеске.

— Паола, конечно, — сказала Лотти.

— Разумеется. Конечно, Паола. Ведь вы, молодежь, и понятия не имеете о том, что значит вальсировать. Вам ведь негде было учиться.

Лотти обиженно тряхнула прекрасной головкой.

— Может быть, вы кое-чему и научились до того, как вошли в моду новые танцы, — поправился он. — Но, как бы там ни было, а я иду просить Ивэна и Паолу, а мы с вами протанцуем, и пари держу, что других пар не будет.

Но посреди вальса он вдруг остановился:

— Оставим их одних: стоит посмотреть.

Он стал, сияя от удовольствия, любуясь женой и Грэхемом, с удовлетворением отмечая, что Лотти поглядывает на него сбоку украдкой и подозрения ее рассеиваются.

Потом стали танцевать все, вечер был теплый и двери во внутренний двор раскрыли настежь. То одна пара, то другая, танцуя, выходила туда и продолжала вальсировать вдоль длинных, залитых лунным светом сводов. Кончилось тем, что туда перекочевало все общество.

— Он совсем еще мальчишка! — заметила Паола, стоя с Грэхемом в стороне и слушая, как Дик всем и каждому расхваливает достоинства своего нового, ночного фотографического аппарата. — Вы слышали, как Аарон за столом жаловался на его самоуверенность и как Терренс прокомментировал это? С ним ничего страшного в жизни не случалось. Никогда никто его не побеждал. Его самоуверенность всегда оправдывала себя, и, как говорит Терренс, он всегда делал настоящее дело. Он знает, конечно, знает, и все-таки уверен в себе и уверен во мне.

Грэхему пришлось протанцевать с мисс Максуэлл, а Паола продолжала свои размышления, уже одна. В конце концов Дик не так уж страдает. Да этого и следовало ожидать. Он — человек хладнокровный, истинный философ, он примирится с ее уходом так же спокойно и бесстрастно, как примирился бы и с потерей Горного Духа, как примирился со смертью Джереми Брэкстона и с потоплением рудников. «Нелегко, — говорила она себе, улыбаясь и внутренне вся отдаваясь пламенному влечению к Грэхему, — быть замужем за философом, который и пальцем не шевельнет, чтобы удержать тебя». И она снова подумала, что обаяние Грэхема заключается в его человечности, в его страстности. Это сближало их. Даже в первые их встречи в Париже Дик не вызывал в ней такой страсти. А ведь он был удивительный возлюбленный — со своим даром речи, со своим умением подойти к ней, с индейскими любовными песнями, так восхищавшими ее; но все это было что-то не то — не то, что она чувствовала к Грэхему и что Грэхем чувствует к ней. К тому же в те далекие времена, когда Дик такой блестящей звездой загорелся на ее горизонте, она ведь была так молода и неопытна в вопросах любви.

Эти мысли ожесточали ее против мужа и раздували чувство к Грэхему. Масса народа, общее веселье, возбуждение, близость и нежность прикосновений во время вальса, теплая ласка летнего вечера, лунный свет и запах цветов — все это разжигало ее страсть, и она с нетерпением выжидала случая еще хоть раз протанцевать с Грэхемом.

— Магния не надо, — пояснял Дик. — Это немецкое изобретение, достаточно полминуты при обычном освещении. Лучше всего то, что пластинку можно тут же и проявить точно так же, как и обыкновенный негатив. Недостаток, конечно, есть, — нельзя печатать с пластинки.

— Но если вышло удачно, то с пластинки можно снять обыкновенную копию, а уже с той печатать, — дополнила Эрнестина.

Она знала устройство аппарата, знала, что как только Дик нажмет грушу, из аппарата, точно Петрушка, выскочит громадная, длиной в двадцать футов, свернутая в камере пружинная змея. Тут же и другие, уже раньше видевшие фокус, стали просить Дика пойти за камерой и показать его всем.

Он пробыл дольше, чем думал, так как на столе у себя нашел оставленные Бонбрайтом телеграммы о положении в Мексике; они требовали немедленного ответа. И только покончив с ним, с фотографическим аппаратом в руке Дик вернулся кратчайшим, но не совсем обычным для него путем. Танцующие пары, скользя мимо сводов, скрывались в зале; он облокотился на одну из колонн и смотрел на них. Паола и Ивэн были последними. Дик стоял так близко, что мог бы протянуть руку и дотронуться до них, но они его не заметили, хотя луна светила прямо на него. Они видели только друг друга.