Айн Рэнд - Источник

– и кто же это?

– О, не обращай на меня внимания. Всего лишь эстетическая фантазия. Жизнь не бывает настолько идеальной. И без того у тебя немало такого, чему можно позавидовать. Нельзя же добавлять к списку еще и это .

– А все же кто?

– Оставь, Питер. Ее ты не получишь. Никто ее не получит. Ты хорош, но не настолько.

– Кто?

– Доминик Франкон, конечно.

Китинг выпрямился на сиденье, и Тухи увидел в его глазах настороженность, возмущение, явную враждебность. Тухи спокойно выдержал его взгляд. Первым сдался Китинг, он снова обмяк и сказал просительно:

– о Господи, Эллсворт, оставь. Я ее не люблю.

– А я и не считал, что ты в нее влюблен. Но я постоянно упускаю из виду то чрезмерное значение, которое средний человек обычно придает любви, половой любви.

– Я не средний человек, – устало сказал Китинг. Он протестовал машинально, без горячности.

– Взбодрись, Питер. Ты так сутулишься, что не тянешь на героя торжества.

Китинг выпрямился – резко, тревожно и сердито. Он сказал:

– Я всегда догадывался, что ты хочешь, чтобы я женился на Доминик. Почему? Зачем это тебе надо?

– Ты сам ответил на свой вопрос, Питер. Какое мне до этого дело? Но мы говорили о любви. О половой любви. Половая любовь, Питер, чувство глубоко эгоистическое. А эгоистические эмоции не приносят счастья. Или приносят? Возьмем, к примеру, сегодня. Вот вечер – настоящая услада для эгоиста. А был ли ты счастлив, Питер? Не трудись, ответа не требуется. Я хочу лишь подчеркнуть одно: не следует доверять личным импульсам. На деле желания человека значат очень мало. Нельзя добиться счастья, пока полностью не осознаешь, сколь ничтожны личные желания. Поразмысли минуту о сегодняшнем дне. Ты был сегодня, дорогой Питер, фигурой наименее значимой. Но так и должно быть. Значим не тот, кто создает, а те, для кого создают. Но ты не мог смириться с этим, поэтому и не испытал большого душевного подъема, на который рассчитывал.

– Это верно, – пробормотал Китинг. Никому другому он бы ни за что в этом не признался.

– и ты лишил себя возможности испытать высшую гордость полного самоотречения, совершенного бескорыстия. Только когда научишься полностью отвергать свое Я, только когда сможешь посмеиваться над такими сантиментами взбрыкивающей плоти, как сексуальные позывы, только тогда ты достигнешь того величия, которого я всегда ожидал от тебя.

– Ты… ты действительно веришь, что я на это способен, Эллсворт? Правда?

– Я не сидел бы здесь, если бы не верил. Но вернемся к любви. Личная любовь, Питер, большое зло, как и все личное. Она всегда ведет к несчастью. Непонятно почему? Личная любовь – акт отбора, акт предпочтения. Это акт несправедливости против всех людей на земле, которых ты лишаешь своей любви, произвольно отдавая ее кому-то одному. Надо равно любить всех. Но этого благородного чувства не достигнешь, не убив в себе мелкие эгоистичные предпочтения. Они порочны и пусты, так как противоречат основному мировому закону – закону изначального равенства всех людей.

– Ты хочешь сказать, – загорелся интересом Китинг, – что в философском смысле, в глубинной своей основе все мы равны? Все без исключения?

– Безусловно, – ответил Тухи.

Китинг спрашивал себя, почему эта мысль так приятно греет ему душу. Его не смущало, что это приравнивало его к каждому карманнику, которых немало собралось в толпе на церемонии по случаю открытия. Эта мысль мелькнула у него подспудно – и ничуть его не смутила, – хотя идея полного равенства входила в явное противоречие со страстным стремлением к превосходству, которое подстегивало его всю жизнь. Он отмахнулся от противоречия как от несущественного, он не думал ни о толпе, ни о сегодняшнем событии, он думал о человеке, которого здесь не было.

– Знаешь, Эллсворт, – сказал он, наклоняясь вперед, ощущая какое-то неловкое, неоправданное удовольствие, – я… для меня нет ничего приятнее, чем сидеть здесь и беседовать с тобой. Сегодня выбор был большой, но я предпочитаю быть с тобой. Иной раз я спрашиваю себя: что бы я делал без тебя?

– Так и должно быть, – сказал Тухи, – иначе на что же нам друзья?

Той зимой ежегодный костюмированный бал искусств отличался большим блеском и изобретательностью, чем обычно. На Этельстана Бизли, бывшего душой подготовки бала, сошло, как он выразился, гениальное озарение. Всех архитекторов пригласили прийти в костюмах, изображавших лучшие их творения. Идея имела колоссальный успех.