Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Кросби должен был до обеденного времени написать письмо Лили Дель. Он обещал сделать это немедленно по приезде – и знал, что целым днем опоздал исполнить свое обещание. Лили говорила ему, что будет жить его письмами, и потому необходимо было немедленно доставить ей эту пищу. Он отправился в свою комнату значительно раньше обеда, достал перо, чернила и бумагу.

Да, Кросби достал перо, чернила и бумагу и потом увидел, что нет ничего труднее начала. Прошу заметить, что Кросби не совсем был человеком бессовестным. Он не мог сесть и писать письмо под диктовку своего сердца, он понимал, что тогда каждое слово в его письме была бы чистейшая ложь. Он был светский, непостоянный человек, весьма склонный много думать о себе и приписывать себе качества, которых вовсе не имел, но не мог быть фальшивым с преднамеренной жестокостью в отношении к женщине, которую он поклялся любить. Он не мог написать Лили письмо, проникнутое теплым чувством любви, не принудив себя, хотя на время, почувствовать к ней истинную теплую любовь. Поэтому Кросби долго сидел с сухим пером, стараясь переработать свои мысли, которые хитрость графини де Курси успела сделать враждебными к Лили и Оллингтону. Он должен был бороться с самим собою, делая усилия начать письмо, усилия, которые бывают часто безуспешны. Иногда легче поднять пару стофунтовых гирь, чем сложить в уме несколько мыслей, которые в другое время, когда и не нужно, мчатся одна за другой без всякого понуждения.

Наконец он выставил месяц и число, в это время кто-то постучался в дверь и вслед затем в комнату вошел высокопочтенный Джон:

– Послушай, Кросби, вчера перед обедом ты что-то говорил о сигарах.

– Ни слова, – отвечал Кросби несколько сердитым тоном.

– Так это, должно быть, я говорил. Вот что, возьми-ка свой портсигар и приходи в шорную, если не хочешь курить здесь.

Я устроил там маленький приют, мы можем ходить туда и заглядывать в конюшню.

Кросби желал, чтобы высокопочтенный Джон провалился сквозь землю.

– Я должен писать письма, – сказал он, – кроме того, я не имею привычки курить до обеда.

– Вот еще вздор. Я выкуривал с тобой сотни сигар до обеда, уж не хочешь ли ты обратиться в такую же скрягу, как Джорж и ему подобные? Не знаю, право, что делается нынче на свете. А, тебе верно запретила курить маленькая девочка – оллингтонская невеста?

– Маленькая девочка… – начал было Кросби, но потом размыслил, что нехорошо было бы для него говорить с таким товарищем об этой девочке. – Без шуток, – сказал он. – Мне нужно написать несколько писем и сегодня же отправить на почту. Мой портсигар на туалете.

– Надеюсь, много пройдет времени прежде, чем доведут меня до подобного состояния, – сказал Джон, взяв портсигар.

– Ты, пожалуйста, возврати мне его, – сказал Кросби.

– Верно, невестин подарок, – сказал Джон. – Отличная вещица! Не бойся, возвращу.

– Славный будет шурин, – сказал Кросби про себя, когда затворилась дверь позади удалявшегося потомка фамилии де Курси, и потом снова принялся за перо.

Письмо должно быть написано, и потому он наклонился на стол, решившись во что бы то ни стало исписать лежавшую перед ним бумагу.

«Замок Курси, октября, 186*

Неоцененная Лили. Это первое еще письмо, которое пишу к вам, за исключением маленьких записочек, в которых посылал вам различные приветствия, и как странно звучат эти два слова: первое письмо. Вы, вероятно, подумаете, что оно пришло к вам не так скоро, как бы следовало, но, правду вам сказать, я приехал сюда вчера перед самым обедом. Я долго оставался в Барчестере, встретившись там с весьма странной личностью. Надо вам сказать, что в Барчестере я отправился в церковь и познакомился с священником, служившим обедню, с такой доброй старой душой, и что еще замечательнее, он дед леди Думбелло, которая в настоящую минуту находится здесь. Не знаю, какого вы мнения о леди Думбелло и понравилось ли бы вам провести с ней неделю в одном доме?

Относительно причины моей остановки в Барчестере я должен сказать вам теперь правду, в день моего отъезда я был величайшим обманщиком. Я хотел в то последнее утро избегнуть расставания и потому уехал ранее, чем было нужно. Я знаю, вы будете сердиться на меня, но откровенное признание благотворно действует на душевное спокойствие. Ранним приходом вашим в Большой дом вы разрушили мой план, и в то время, как вы стояли на террасе, провожая нас взорами, я сознавался, что вы были правы, а я не прав. Я так был рад, что вы находились при мне в последнюю минуту разлуки.