Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Леди Амелия тыкала в него своим зонтиком, как бы желая узнать его прочность и в то же время прошептала, что на желтых цветах скоро выказывается грязь.

Кросби посмотрел на часы и простонал.

– Самый превосходный ковер, миледи, и самого новейшего рисунка. Не далее как в прошлом месяце мы доставили четыреста пятьдесят ярдов этого самого ковра в замок герцогини Саут-Вельской. Вы его нигде не найдете, потому что он еще не поступал в магазины.

Леди Амелия еще его потыкала, потом встала и прошлась по нем. Леди Александрина еще немного склонила голову на сторону.

– Пять фунтов и три шиллинга? – спросила леди Амелия.

– О, нет, миледи, пять и семь, дешевле этого вы не найдете ни в каком магазине. Поверьте, что эта краска самим обошлась по два пенса дороже на ярд.

– Ну, а сколько уступки? – спросила леди Амелия.

– Два с половиною процента, миледи.

– О, нет, ни за что, – сказала леди Амелия. – При расплате чистыми деньгами я всегда беру пять процентов, деньги сейчас же, понимаете.

Приказчик объяснил, что вопрос должен поступить на решение хозяина, у них уж так заведено: уступка два с половиною процента. Кросби, смотревший вовсе это время в окно, сказал, что ему решительно невозможно долее ждать.

– Ну как вам нравится, Адольф? – спросила Александрина.

– Что нравится?

– Этот ковер. Вот этот, видите?

– О, нравится ли мне ковер? Мне что-то очень не нравятся эти желтые полосы, и кажется, он чересчур красен. По моему мнению, коричневый фон с мелким рисунком был бы гораздо лучше. Впрочем, поверьте, мне совершенно все равно.

– Разумеется, ему все равно, – сказала леди Амелия.

После того совещания обеих леди продолжались еще минут пять, и ковер был выбран с известною уступкою.

– Теперь поговорим о прикамином коврике, – сказала леди Амелия.

Но тут Кросби решительно не вытерпел и объявил, что ему необходимо отправиться в должность.

– Я ведь вам не нужен, вы сами выберете коврик, – сказал он.

– Пожалуй, что и так, – заметила леди Амелия.

Но ясно было видно, что Александрине не понравилась необходимость, через которую она лишалась своего проводника.

То же самое повторилось и в улице Оксфорд при покупке стульев и диванов, и Кросби уже начинал желать, чтобы все кончилось как можно скорее, даже если бы ему пришлось одеваться в чулане под кухонной лестницей. Он приучился ненавидеть все принадлежащее к дому в Сент-Джонс-Вуде. Его стали уже ознакомлять с маленькими семейными экономиями, о которых до настоящей поры он вовсе не знал и которые сделались ему ненавистны, когда объяснили их значение. Ему старались внушить, что эти сбережения существенно необходимы именно у людей, поставленных в его положение, у людей, которым приходилось при ограниченных способах поддерживать приличный вид во всем, что относилось до модного света. Обильный забор провизии у мясника и бесконечные счеты за стирку белья при полутора тысячах дохода дозволительны только для тех, которые редко выезжали в свет и которые могли сесть на первого встречного извозчика, когда им приходилось выезжать. Но леди Александрине предстояли некоторые обязанности, а потому строжайшая экономия должна составлять в хозяйстве одно из главных условий. Захотела ли бы Лили Дель иметь карету, конечно, наемную, но представляющую вид собственной, в ущерб мужниных бифштексов и чистого белья? Этот вопрос и подобные ему нередко задавал себе Кросби.

Но тем не менее он старался любить Александрину, или, вернее сказать, старался уверить себя, что он ее любит. Если б ему удалось только удалить ее от партии де Курси, а тем более от отрасли этой партии – Гезби, он бы отучил ее от всего этого.

Он бы приучил ее торжественно сидеть в наемном кебе и запасать провизию щедрою рукою. Приучить ее! когда ей минуло за тридцать лет и когда она получила такое элегантное воспитание! Уж не намерен ли он запретить ей видеться с ее родными, ездить в Сент-Джонс-Вуд, переписываться с графиней и леди Маргаритой? Приучить ее! Как бы не так! Неужели он еще не знал, что араба как ни вымывай, а из него все-таки не выйдет белого? Да если бы он и обладал всеми способностями для такого дела, то и тогда бы ему не удалось, а он был совершенно на это неспособен! Но кто же пожалеет о нем? Лили, которую он мог бы лелеять на груди своей, никогда бы не была и не могла бы быть для него тем, чем становилась леди Александрина.

Наконец наступило время приезда графини в город, и Александрина переселилась в Портман-сквэр. Кросби почувствовал большое облегчение, потому что это обстоятельство избавляло его от ежедневных скучных путешествий на северо-запад Лондона. Можно сказать, что он положительно ненавидел этот открытый для всех ветров угол близ церкви, который ему приходилось огибать, идучи к жилищу Гезби, и что ему ненавистен был фонарь, который освещал дорогу к уличной двери Гезби, ненавистна самая дверь. Дверь эта как бы пряталась в стене, она выходила на узкую дорожку, пересекающую так называемый садик, или передний двор, на котором стояли два железные ящика для гераней, окрашенные под мрамор, и статуя нагой женщины на пьедестале. Во всем Лондоне, казалось Кросби, не было места, такого холодного, как небольшой клочок мостовой перед этой дверью. И тут-то, на этом клочке, нередко заставляли его ждать пять, десять, даже пятнадцать минут, как он уверял, хотя я совершенно расположен думать, что такая задержка никогда не превышала трех минут, потребных для лакея Ричарда, чтобы скинуть с себя рабочий костюм и облечься в парадный наряд. Куда как было бы хорошо, если бы двери отворялись перед нами с помощью средств, и самых легких и самых натуральных! Не так давно мне самому пришлось простоять несколько минут у величавого подъезда, в то время, когда я начинал уже терять терпение, пришла хорошенькая девушка и отворила дверь. Действительно, это была прехорошенькая девушка, хотя ее руки, лицо и передник ясно говорили, что она занималась чисткою камина.