Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Мистрис Дель приготовилась встретить сопротивление и упреки, но в словах сквайра выражалась такая решимость, его манеры обнаруживали столько умения господствовать над другими, что она тотчас поняла всю трудность своего положения. Она начала бояться что у нее не станет сил выполнить свое намерение.

– Уверяю вас, мистер Дель, что это совершенно не так.

– Так в чем же дело?

– Я знаю, что всякая попытка объяснить вам его только рассердит вас, и вы будете мне противоречить.

– Что я рассержусь – это весьма вероятно.

– И все же я не могу изменить моего намерения. Поверьте, я стараюсь только поступить справедливо в отношении вас и моих детей.

– На меня не обращайте внимания, ваша обязанность думать о детях.

– Конечно так, и, исполняя это, они во всем со мною согласны.

Приводя такие аргументы, мистрис Дель обнаружила свою слабость, и сквайр не замедлил воспользоваться ею.

– На вас лежит обязанность в отношении к детям, – сказал он, – но это еще не значит, что ваша обязанность состоит в том, чтобы дозволить им действовать по минутной прихоти. Мне понятно, что они могут увлечься какими-нибудь романтическими пустяками, но увлечение с вашей стороны совершенно непонятно.

– Вот в чем вся истина, мистер Дель. Вы полагаете, что мои дети обязаны вам таким повиновением, которое принадлежит одному отцу или матери, а до тех пор, пока они будут оставаться здесь, ежедневно получая из рук ваших столько милостей, может быть, с вашей стороны и естественно считать за собою такое право в этом несчастном деле относительно Белл…

– Я ничего подобного не говорил, – сказал сквайр, перебивая ее.

– Правда, вы этого не говорили. И не думайте, что я жалуюсь на вас, я не желаю, чтобы вы так думали. Но я чувствую, что это так, а они чувствуют одинаково со мною, поэтому мы решились выехать.

Мистрис Дель, оканчивая эти слова, была вполне убеждена, что очень плохо рассказала свою историю, но она сознавалась, что не была в состоянии рассказать ее, как бы следовало. Главною ее целью было дать понять деверю, что она непременно оставит дом, но дать понять при возможно меньшем огорчении. Она не беспокоилась о том, что сквайр сочтет ее глупою, лишь бы ей удалось достичь цели так, чтобы по возвращении домой она могла сказать своим дочерям, что дело покончено. Но сквайр, судя по его словам и приемам, казался вовсе не расположенным предоставить ей этого права.

– Из всех предложений, какие мне когда-либо приходилось слышать, – сказал он, – это самое безрассудное. Его можно понимать так, что вы слишком горды, чтобы занимать дом, принадлежащий брату вашего мужа, и потому хотите подвергнуть себя и детей ваших всем неудобствам ограниченного дохода. Если бы дело касалось одних вас, я бы не считал себя вправе делать возражений, но я вменяю себе в обязанность сказать вам, что в отношении детей все знающие вас будут думать, что вы поступили безрассудно. Весьма естественно, что они должны жить в этом доме. Малый дом никогда не отдавался в аренду. И сколько мне известно, за него никогда не брали платы с самого дня его построения. Он всегда отдавался какому-нибудь члену семейства, который имел право на это. Я всегда считал ваше пребывание в нем столь же твердым и постоянным, как и мое в этом доме. Ссора между мною и вашими детьми была бы для меня большим несчастьем, хотя, может быть, для них это ничего не значит. Но если бы и была ссора, то я все-таки не вижу достаточной причины к их переезду. Позвольте вас просить передумать об этом предмете.

В некоторых случаях сквайр умел принимать на себя повелительный вид, и в настоящем он принял его. Мистрис Дель знала, что может отвечать ему только повторением своего намерения, а между тем была не в состоянии дать сквайру удовлетворительного ответа.

– Я знаю, что вы очень расположены к моим детям, – сказала она.

– Ничего больше не стану говорить об этом, – отвечал сквайр.

Он думал в эту минуту не о Малом доме, но о полном пользовании, которое он желал передать старшей дочери, всеми правами, какие должны принадлежать владетельнице Оллингтона, думал также и о средствах, какими надеялся поправить расстроенное состояние Лили. Дальнейшие слова не имели бы особенного значения, и потому мистрис Дель удалилась, чувствуя полную неудачу. Тотчас по ее уходе сквайр встал, надел пальто, взял шляпу и трость и вышел на террасу. Он вышел для того, чтобы дать своим мыслям более свободы и чтобы предаться тому спокойствию и утешению, которое обиженный находит в размышлениях о своей обиде. Сквайр уверял себя, что с ним поступают очень жестоко, что он начал сомневаться в самом себе и своих душевных побуждениях. Отчего все окружающие так сильно не любили его, избегали его и ставили преграды его усилиям упрочить их благополучие? Он предлагал своему племяннику все права сына, требуя взамен этого, чтобы он согласился постоянно жить в доме, который должен был сделаться его собственным домом. Но племянник отказался. «Значит, ему неприятно жить со мной», – сказал старик с горечью. Он был готов наградить своих племянниц щедрее, чем награждались дочери Оллингтонского Дома своими отцами, а они отвергают его доброе расположение, открыто говоря, что не хотят быть ему обязанными. Он стал тихо ходить по террасе, с глубокой грустью размышляя обо всем этом. Живо представляя себе все обиды свои, он не мог найти того утешения, которое истекает из самых обид, не мог потому, что в мыслях своих он скорее обвинял самого себя, что он создан для того, чтобы его ненавидели, доказывал самому себе, что было бы хорошо, если бы он умер и если бы его позабыли навсегда, и чтобы остающиеся Дели могли иметь лучший шанс на счастливую жизнь; когда он разбирал таким образом в собственной груди все эти обстоятельства, волновавшие его мысли мало-помалу успокоились, и хотя он все еще был раздосадован, но в то же время чувствовал расположение к тем, которые более всего обижали его, и все-таки положительно был не способен воспроизвести наружно словами или выполнить знаками свои мысли и чувства.