Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Не хочет ли она куда-нибудь поехать? – снова спросил сквайр, всеми силами стараясь доставить утешение выражением своего великодушия. В этот момент он готов был назначить племяннице сто фунтов годового дохода, если бы только такое назначение могло доставить ей какое либо утешение.

– Для нее будет лучше остаться дома, – сказала мистрис Дель. – Бедняжка! Правда, на некоторое время она согласилась бы удалиться отсюда.

– Я тоже думаю, – заметил сквайр, и затем наступила пауза. – Не понимаю я этого, Мэри, клянусь честью, не понимаю. Для меня это такая удивительная вещь, как будто я поймал мошенника, вытащившего кошелек из моего кармана. В мое время, когда я был молод, ни один мужчина, поставленный на степень джентльмена, не решился бы на подобный поступок, никто бы не осмелился сделать подобную низость. А теперь всякий может безнаказанно поступать в этом роде. У него есть друг в Лондоне, который пришел ко мне и говорил об этом поступке как о деле весьма обыкновенном… Можешь войти, Бернард, бедной девушке уже все известно.

Бернард утешал свою тетку, как умел, обнаруживал глубокое сочувствие ее горю и вполовину выразил извинение в том, что ввел такого волка в ее стадо.

– В клубе нашем все были о нем весьма хорошего мнения, – говорил Бернард.

– Не знаю я ваших нынешних клубов, – сказал его дядя, – и не желаю знать, если общество подобного человека может быть терпимо после того, что он сделал.

– Не думаю, чтобы об этом узнали более пяти или шести человек, – заметил Бернард.

– Только-то! – воскликнул сквайр.

Так как имя Лили было тесно связано с именем Кросби, то он не мог выразить желания, чтобы гласность о низости последнего распространилась как можно шире. И все же он не мог не держаться идеи, что Кросби должен быть наказан презрением целого света. Ему казалось, что с этой поры и навсегда всякий человек, вступивший в разговор с Кросби, должен собственно за этот разговор считать себя опозоренным.

– Поцелуйте ее, – сказал он, когда мистрис Дель стала собираться домой, – передайте ей мою лучшую любовь. Если старый дядя может что-нибудь сделать для нее, то пусть она только скажет ему. Она встретила этого негодяя в моем доме, и я считаю себя в большом долгу у нее. Пусть она придет повидаться со мной. Для нее это будет гораздо лучше, чем сидеть дома и скучать. Да вот что, Мэри… – И сквайр прошептал ей на ухо: – Подумайте о том, что я говорил насчет Белл.

В течение всего наступившего дня имя Кросби ни разу не было упомянуто в Малом доме. Ни одна из сестер не выходила в сад, Белл большую часть времени сидела на софе, обняв талию Лили. У каждой из них было по книге, говорили они мало, и еще меньше того прочитали. Кто в состоянии описать мысли, толпившиеся в голове Лили при воспоминании часов, проведенных вместе с Кросби, его пламенных уверений в любви, его ласк, его беспредельной и непритворной радости? Все это было для нее в то время свято, а теперь всякая вещь, которая была тогда священною, покрывалась чрез поступок Кросби мрачною тенью. Несмотря на то, Лили, вспоминая о прошедшем, снова и снова говорила себе, что она простит его, мало того – что она простила его.

– И пусть он узнает об этом, – проговорила она вслух.

– Лили, милая Лили, – сказала Белл, – пожалуйста, перестань об этом думать, отведи свои мысли на что-нибудь другое.

– Что же стану я делать, если они меня не слушаются? – отвечала Лили.

Вот все, что было сказано в течение дня об этом грустном предмете.

Теперь все узнают об этом! Действительно, я не думаю, чтобы это не были самые горькие капли в чаше, которую девушке в подобных обстоятельствах предстояло осушить. Еще в начале дня Лили заметила, что горничной уже было известно, что ее барышне изменили. Горничная своими манерами старалась выразить сочувствие, но они выражали сожаление, и Лили готова была рассердиться, но вспомнила, что это так и быть должно, и потому улыбалась своей горничной и ласково с ней говорила. Что за беда? Через день, через два весь свет узнает об этом.

На другой день Лили, по совету матери, отправилась повидаться с дядей.

– Дитя мое, – сказал он, – ты не знаешь, как мне жаль тебя. Кровью обливается сердце мое, глядя на тебя.

– Дядя, – сказала Лили, – не вспоминайте об этом. Я только и прошу, не говорите об этом, разумеется, не говорите только мне.

– Нет, нет, не скажу ни слова. Подумать только, что в моем доме гостил такой величайший бездельник…

– Дядя! Дядя! Я не хочу, чтобы вы говорили подобные вещи! Я не хочу слышать ни от одного человеческого создания что-нибудь дурное о нем… ни слова! Помните это!