Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

Что оставалось делать Джонни? Он согласился идти наверх и пить вместе чай; ведя Амелию под руку к двери, он наклонился к ней и поцеловал ее. О, Джонни Имс! Но что станете делать, когда в подобной борьбе на стороне женщины так много преимуществ!

Я уже сказал, что Кросби написал и опустил в почтовый ящик роковое письмо в Оллингтон, теперь мы последуем за этим письмом к месту его назначения. На другое утро после возвращения сквайра в свой собственный дом, мистрис Кромп, почтмейстерша в Оллингтоне, получила пакет, адресованный на ее имя. Мистрис Кромп вскрыла этот пакет и нашла в нем письмо на имя мистрис Дель, с приложенной запиской, в которой просили немедленно передать письмо в собственные руки мистрис Дель.

– Это от жениха мисс Лили, – сказала мистрис Кромп, взглянув на почерк. – Что-нибудь особенное, иначе к чему такие предосторожности.

Не теряя ни минуты времени, мистрис Кромп надела шляпку и поплелась в Малый дом.

– Я должна лично видеть хозяйку дома, – сказала мистрис Кромп. – Мистрис Дель была вызвана в прихожую и там получила пакет. Лили сидела в столовой и видела, как пришла почтмейстерша, видела также, что почтмейстерша принесла какое-то письмо. С минуту времени она полагала, что письмо это адресовано ей и что старушка сама принесла его, собственно, из радушия. Но, услышав, что в переднюю вызвали мать, а не ее, Лили тотчас же удалилась в свою комнату и затворила дверь. Сердце говорило ей, что тут скрывается что-нибудь недоброе. Лили старалась разгадать, в чем именно заключается это недоброе, и не могла. Она надеялась, что обыкновенный почтальон принесет письмо, которое давно ожидает. Белл еще не было внизу, и Лили стояла у чайного стола одна, чувствуя, что тут было что-то для нее такое, чего она должна страшиться. Ее мать не вошла сейчас же в столовую, напротив, промедлив две-три минуты, снова удалилась наверх. Лили, оставаясь в столовой, то подходила к столу, то садилась на одно из двух кресел, и таким образом прошло минут десять, когда Белл вошла в комнату.

– Разве мама еще не сошла сверху? – спросила Белл.

– Белл, – сказала Лили вместо ответа, – что-то случилось нехорошее. Мама получила письмо.

– Случилось нехорошее! Что же могло случиться? Разве кто-нибудь захворал? От кого письмо?

С этим вопросом Белл хотела выйти из столовой и отыскать свою мать.

– Погоди, Белл, – сказала Лили. – Не ходи покуда к ней.

Я думаю, это письмо… от Адольфа.

– О, Лили! Зачем ты так думаешь?

– Я и сама не знаю, душа моя. Подожди немного. Что ты так странно смотришь на меня?

Лили старалась казаться спокойною, и старание ее было успешно.

– Ты меня так перепугала, – сказала Белл.

– Я сама перепугалась. Вчера он прислал мне одну строчку, а сегодня и того не прислал. Неужели с ним случилось какое-нибудь несчастье? Мистрис Кромп сама принесла письмо и отдала его мама, это так странно, не правда ли?

– И ты уверена, что письмо от него?

– Нет, я не говорила с ней. Теперь я пойду к ней. Ты, пожалуйста, не приходи. О, Белл! Не смотри такой печальной.

Лили поцеловала сестру и потом самыми тихими шагами подошла к спальне своей матери.

– Мама, могу ли я войти? – спросила она.

– О, дитя мое!

– Я знаю, что это от него, мама. Скажите сразу, в чем дело? Мистрис Дель прочитала письмо. С первого взгляда она угадала все его содержание и уже заранее знала о свойстве и обширности ожидавшей их горести. Это была горесть, не допускавшая даже надежды на утешение. Тот, кто написал это письмо, больше уже к ним не воротится. Удар был нанесен, предстояло перенести его. Внутри письма к ней самой находилась небольшая записочка на имя Лили. «Передайте ее по принадлежности, – говорил Кросби в письме своем, – если, впрочем, признаете это необходимым. Я нарочно не запечатал, чтобы вы могли прочитать сами». Мистрис Дель, однако же, не прочитала приложенной записки и теперь спрятала ее под носовой платок.

Не буду приводить здесь в подробности письма Кросби к мистрис Дель. Оно занимало четыре страницы почтовой бумаги и принадлежало к числу таких писем, что всякий человек, писавший нечто подобное, должен считать себя величайшим негодяем. «Я знаю, вы будете проклинать меня, – говорил Кросби, – и я вполне это заслуживаю. Знаю, что меня следует наказать за это, и я должен перенести наказание. Самым жестоким наказанием для меня будет служить уже то, что мне никогда больше не держать головы своей прямо». Дальше он говорил: «Мое единственное оправдание состоит в том, что я никогда бы не мог доставить ей счастья. Она воспитана как ангел, с чистыми мыслями, святыми надеждами, с верою во все доброе, возвышенное, благородное. Во всю мою жизнь я был окружен предметами низкими, чуждыми всякого благородства. Каким же образом мог жить я с ней или она со мной. Теперь я в этом убежден совершенно, моя вина заключается в том, что я не сознавал этого в то время, когда находился при ней. Я хочу высказаться вполне, – продолжал он к концу письма, – и потому должен сообщить вам, что я дал уже слово жениться на другой. О, я предвижу, до какой степени отравлены будут ваши чувства по прочтении этого известия, но не будут так отравлены, как мои теперь, когда я пишу об этом. Да, я дал слово жениться на другой, которая будет соответствовать мне, а я – ей. Конечно, вы не захотите, чтобы я отзывался дурно о той, которая должна быть для меня и самым близким, и самым дорогим созданием, с которым я могу соединить свою судьбу без внутреннего убеждения, что подобным соединением разрушу все свое счастье. Лилиана всегда будет первою в моих молитвах. Надеюсь, что, полюбив честного человека, она скоро забудет, что знала когда-то такого бесчестного, как Адольф Кросби».