Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Этому приятнейшему пастору ничуть не вредила мягкость его манер, что были светскими и ненавязчивыми, а главным образом – вкрадчивыми, притом без малейшей тени лукавства или претенциозности. Сами Небеса избрали его элегантную, сребролюбивую особу своею флейтой, чрез которую в наш мир струятся божественные мелодии; а звучание у его преподобия было почти совершенным. Его грациозные жесты подчинялись той же гармонии, что и птичьи трели. Казалось, вы не просто видите его, но слушаете, точно музыку. Столь поразительным было его сходство с каким-нибудь потомственным джентльменом, что миссис Глендиннинг неоднократно указывала на него Пьеру как на блестящий образец благодатного влияния христианской веры, что облагораживает ум да придает манерам светского лоска; объявляя во всеуслышание, что пусть, дескать, это могут счесть экстравагантным, а она всегда держалась того же убеждения, что и ее отец, убеждения, что ни один мужчина не может считаться настоящим джентльменом и гордо возглавлять свой стол, если он не ходит к мессе. И в случае с мистером Фолсгрейвом сии утверждения не были полным абсурдом. Будучи сыном захудалого северного фермера, который взял в жены хорошенькую швею, его преподобие не исчислял родословную чередою знатных предков, на коих он мог бы сослаться как на основание и объяснение своей красивой внешности и манер джентльмена; тогда как последние были обязаны, во-первых, его прирожденному сознательному стремлению их шлифовать и, во-вторых, тому, что он, исполняя обязанности священника, любил вращаться в обществе самых изысканных дам, каким бы маленьким ни было то общество, на кое он смотрел всегда как на лучшее в жизни развлечение. И если поведение его было столь под стать его особе, то его ум и вовсе подходил к ним обоим, так как в нем одном заключалась лучшая разгадка и того и другого. Помимо того, что он, вещая с кафедры, произносил проповеди с убедительным красноречием, его многочисленные журнальные статьи на темы природы, искусства и литературы говорили не только о его благородном влечении к прекрасному, зримые ли то были красоты или незримые, все едино, но также давали представление о том, что их автор, воспевая такие предметы, обладает большим дарованием, кое менее праздному и более честолюбивому человеку давно бы уж принесло славу сносного стихотворца. В ожидании, что это произойдет как-то само собою, мистер Фолсгрейв провел свои лучшие молодые годы – те самые годы, что для человека, как он, и есть плодотворнейшие, а в глазах женщины зрелых лет они самые что ни на есть привлекательные в жизни мужчины. Красота, грация и сила молодости еще не покинули его окончательно, да и года не принесли ему ни одной немощи, хотя прекраснейший первый цвет жизни – ее отзывчивость и ее мудрость – давным-давно обогнали его, словно благонравные камергеры, что шествуют впереди портшеза какого-нибудь колченогого короля.

Вот каков был сей мистер Фолсгрейв, что теперь завтракал за столом у миссис Глендиннинг, заложив уголком за свой белоснежный воротничок одну из принадлежащих нашей щедрой леди салфеток, коя укрывала его чуть ли не до пят, спадая вниз на ту же длину, что и концы скатерти; и его преподобие казался в ней святым пастырем, не иначе, который завтракает прямо в стихаре [84].

– Прошу, мистер Фолсгрейв, – сказала миссис Глендиннинг, – отрежьте мне кусочек этой булочки.

Опыт ли служения пастором удивительным образом облагородил и придал столь простой задаче, как отрезать хлеба, символический смысл, и или то была чистая ловкость рук, ясно одно: в этом пустяковом деле мистер Фолсгрейв обнаружил манеры, кои немного напомнили те, что издавна были подмечены Леонардо [85], хотя мы со своей стороны вовсе не делаем этому мастеру ни единого недостойного намека на его божественную живопись. Когда Пьер стал всматриваться в лицо пастора, который, вкушая пищу, имел вид смиренного агнца, словно сама белолицая невинность, с незапачканными руками и повязанная обеденной салфеткой, приняла сей облик; и когда он ощутил, будто легкое дуновение, кроткие лучи человеколюбия, что исходили от его мужественной и благолепной персоны; и когда он вспомнил все то хорошее, что знал об этом человеке, да все хорошее, что о нем слышал, а в его характере не обнаружил ни одной порочной черты; и когда он, утопая в своем горе и отчаянии, мыслил, что найдет в мистере Фолсгрейве воплощенное добросердечие и велелепное, лучезарное великодушие, тогда-то его и осенила мысль, что если есть на свете живая душа, коя в силах подать ему, в его несчастье, должный совет, и если к кому и может прибегнуть за помощью добрый христианин, когда надежды у него почти не осталось, так это к той особе, что ныне восседает напротив него.