Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

– Пьер, Пьер! Так мне дернуть за сонетку?

– Матушка, стойте!.. Да, прошу вас, сестра.

Прозвенел комнатный звонок, и Дэйтс явился на зов и, посмотрев на миссис Глендиннинг со значением, промолвил:

– Его преподобие пришел, моя леди, и теперь ожидает в западной гостиной.

– Поскорее пригласи сюда мистера Фолсгрейва, да принеси кофе; или я не говорила тебе, что жду его этим утром к завтраку?

– Да, моя леди, но я подумал, что… что… как вам угодно… – пробормотал старый слуга в растерянности, переводя взгляд с матери на сына.

– О, мой добрый Дэйтс, ничего же не случилось, – вскричала миссис Глендиннинг беспечно, и, посмотрев на сына, улыбнулась с горечью. – Приведи сюда мистера Фолсгрейва. Пьер, вчера вечером мы не увиделись, и посему я не имела случая тебе сказать, но мистер Фолсгрейв позавтракает с нами, так как получил мое приглашение. Вчера я побывала с визитом в его пасторском доме и переговорила с ним о той гнусной интрижке с участием Дэлли, и окончательное решение по этому делу мы должны принять сегодня же утром. Но что до меня, то я уж решила, как мне поступить с Недом: ноги этого прелюбодея больше не будет в моих владениях, равно как и бесчестной Дэлли.

По счастью, тут ее внимание развлек священник, что показался в дверях, и то, что при сих словах Пьер вдруг побледнел, осталось никем не замеченным, а у него было несколько мгновений, чтобы совладать с собою.

– Доброе утро, мадам, доброе утро, сэр, – произнес мистер Фолсгрейв удивительно кротким, певучим голосом, приблизившись к миссис Глендиннинг и ее сыну; и леди ответила ему с обычной любезностью, но Пьер, смущенный донельзя, был едва вежлив.

Мистер Фолсгрейв немного помедлил, стоя перед ними с самым учтивым видом, прежде чем опуститься на стул, отодвинутый для него Дэйтсом.

Несомненно, почти каждому человеку в жизни выпадают минуты, кои после остаются навеки запечатленными в памяти драгоценнейшими воспоминаниями, минуты, когда великое множество всех прежних жизненных условий совпадает для того, чтоб человек на время позабыл все свои мыслимые тяготы и невзгоды, и тогда его обхождение становится самым любезным, а на щеках расцветает радостный румянец – в те поры, когда общество да окружающая обстановка приятны ему более всего; и если в такой момент ему нечаянно подвернется счастливый случай предстать перед всеми в наивыгодном свете, то тогда, каким бы преходящим ни было его положение, вы успеете заметить благородную стать его великодушных чувств [83], успеете поймать взглядом сей мгновенный проблеск благодатного огня, той искры божьей, что дремлет в душе каждого из нас. С мистером Фолсгрейвом происходило сейчас ровно то же самое. На пятьдесят миль окрест не нашлось бы другого дома, который он посещал бы с большей охотою, чем особняк поместья Седельные Луга; и хотя то дело, что привело его сюда нынче утром, не могло доставить ему ни капли удовольствия, оно, тем не менее, вовсе не было предметом его теперешних мыслей. Перед ним стояла та, кто была одновременно и самая благородная, и самая прекрасная леди во всем графстве, а рядом с нею – самый славный, благоразумный и приятный юноша из всех, кого он знал. Перед ним также стояла та, кто была великодушной основательницей и всегдашней покровительницей красивой маленькой церкви из мрамора, кою его преосвященство, епископ, освятил не далее как четыре года тому назад. Перед ним также стояла его благодетельница – хоть все это и было обставлено благопристойно, чтобы не слишком бросалось в глаза, – та самая, из кошелька которой, как он догадывался, шла львиная доля его жалованья, что условно поступало от сборов церковной десятины. Он был зван на завтрак, отведать те кушанья, кои для богатой семьи, живущей в деревне, составляют главную отраду жизни; в легчайшем паре, что исходил из серебряного кофейника, он чуял ноздрями все ароматы ямайских пряностей и отлично знал, что кофе, который ему вскоре предложат, будет превосходен на вкус. Прибавьте же к этому, да еще тысяче других тому подобных обстоятельств такой факт: ему было отлично известно, что миссис Глендиннинг принимает его с особенною благосклонностью (пусть и недостаточною для того, чтобы взять его в мужья, как он уже раз десять убеждался на своем горьком опыте) и что Пьер, как он знал, тоже не отказывает ему в искреннем уважении.

А его преподобие и впрямь был достоин всяческого уважения. Мать-природа с истинно королевскою щедростью осыпала его своими дарами. В такие минуты, как теперь, когда он был счастлив, лицо его лучилось сладкою и кроткою добротой; он отличался отменным здоровьем и благообразием; а его на диво маленькие ступни, да свойственная ему почти девичья мягкость, да заметная белизна и ухоженность рук явно не соответствовали его тонкой талии и его росту. Поскольку в таких странах, как Америка, нет особой касты породистых джентльменов, нет сословия, которому длят жизнь при помощи искусственного отбора, что равно подходит для выведения скаковых лошадей и благородных лордов далеких королевств; и особенно легко заметить это в наших земледельческих округах, где на сто рук, что опускают свой бюллетень в избирательную урну, выбирая президента, девяносто девять рук окажется потемневшими от солнца и огрубевшими от черной работы; в тех краях эдакие холеные пальчики – да в сочетании с бравым видом мужчины – вызовут немалое удивление, неведомое ни одному европейскому народу.