Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Я слышала, как моя мать иногда находила такую связь – некое косвенное родство. Если ты одобряешь это, тогда ты можешь сказать ей, что я – твоя кузина, Пьер, твоя решительная и непоколебимая затворница-кузина, которая поклялась всегда жить с тобой, служить тебе и ей, хранить тебя и ее до скончания дней. Приготовь какой-то маленький уголок для меня где-нибудь, но пусть я буду как можно ближе к тебе. Я уже еду, я выслала вперед небольшое количество своих вещей – инструменты, с помощью которых я буду работать, Пьер, и таким образом вносить свой вклад в общую казну. Жди меня следом за ними. Я еду! Я еду, мой Пьер, ибо глубокий, глубокий голос убеждает меня, что все благородно, что связано с тобой, Пьер, что тебе угрожает некая грозная опасность, которую только мое постоянное присутствие может прогнать прочь. Я еду! Я еду!

Когда человека окружает команда подлецов и корыстолюбцев, когда он, слишком долго привыкший смотреть на представителей своего племени с подозрительным презрением, вдруг почувствует на себе легкое прикосновение ангельского пера доброты, услышит человеческие слова о Божественной любви, и увидит сияющие человеческие глаза Божественной красоты, – когда все это разом сваливается на него, какое же это тогда небывалое и пугающее потрясение! Это как если бы в небесном своде появились дыры и в черной долине Иосафата [198]он поймал взглядом вышние парения серафима, преисполненного к нему зримой любви.

Пьер сжимал безыскусное, ангельское письмо в своей недоверчивой руке; он вздрогнул и обвел долгим взглядом свою комнату и пространство за окном, вопрошая пустые, безлюдные, всезапрещающие стены, стоящие квадратом, и затем спросил самого себя, неужели это то самое место, кое ангел выбрал для своего визита на землю. Затем его охватило чувство бесконечного, выходящего из берегов торжества, что девушка, чьи необыкновенные достоинства его душа когда-то интуитивно разгадала с такой ясностью и пылом, несомненно, смогла в этом ужаснейшем из всех испытаний проявить себя с таким бесконечным величием. Потом он вновь безнадежно утонул, потеряв ее из виду, тонул, словно в бездонной пучине, и бежал, дрожа, сквозь отвратительные галереи отчаяния, преследуя некую бледную, светлую тень, как чу! пара бездонных темных глаз встретились с его, и Изабелл, безмолвная и мрачная, но все же бесконечно прекрасная, стояла перед ним.

Пьер вскочил на ноги из-за своей доски, отбросил прочь все свои одеяло и пальто, что согревали его, и стал мерить шагами комнату, чтобы как-то отдалиться от места, где он познал столь приятные, столь грандиозные, столь необычные откровения.

Тогда раздался неуверенный, краткий стук в дверь.

– Пьер, Пьер, теперь, когда ты поднялся на ноги, не могу ли я войти – только на минутку, Пьер…

– Входи, Изабелл.

Она приблизилась к нему в своей обычной, самой удивительной и чарующе-мрачной манере, когда Пьер отступил от нее на шаг и протянул руку, не то чтобы приглашая войти, но скорее предостерегая.

Изабелл внимательно посмотрела ему в глаза и стала неподвижно.

– Изабелл, ко мне приезжает другая. Ты не должна говорить, Изабелл. Она едет, чтобы жить с нами до конца наших дней, Изабелл. Не хочешь ли ты что-то сказать?

Девушка стояла неподвижно, продолжая по-прежнему буравить Пьера пристальным взглядом широко распахнутых неподвижных глаз.

– Не хочешь ли ты что-то сказать, Изабелл? – повторил Пьер, испуганный ее застывшим, неподвижным видом, но при этом будучи слишком испуган, чтобы показать ей свой страх, и медленно приблизился к ней.

Изабелл слабо подняла одну руку, словно ища опору, затем медленно повернула голову в сторону двери, в кою вошла, затем медленно прошептала пересохшими губами:

– Моя постель; уложи меня, уложи меня!

Попытка заговорить разбила напряженное очарование ее неподвижности; ее тело обмякло, она едва не упала, но Пьер подхватил ее и перенес в ее комнату и уложил ее там на постель.

– Дай мне воздуха! Дай мне воздуха!

Пьер овевал Изабелл веером, раздувая ослабевшее пламя ее жизни; и мало-помалу она медленно повернулась к нему:

– О! Слово о женщине из твоих уст, дорогой Пьер, что она , что она !..

Пьер сидел молча, овевая ее веером.

– О, я ничего не хочу в этом мире, кроме тебя, брат мой, но ты, но ты! И, о Боже! Разве меня тебе недостаточно? Голая земля, кою я делю с моим братом, для меня – небеса, но вся моя жизнь, вся моя душа без остатка не удовлетворяет моего брата.