Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

И еще осталось сказать, что сам Пьер написал много случайных литературных набросков, кои принесли ему не только безграничное доверие и похвалы со стороны его близких знакомых, но и более честные овации от публики, всегда умной и крайне разборчивой. Коротко сказать, Пьер часто занимался тем же, что и многие другие молодые люди, – публиковался. Но публиковал он свои творения не в солидном книжном издании, а в более скромной и приличествующей форме – в виде случайных статей в журналах да других приличных периодических изданиях. Его великолепным и победоносным дебютом стал очаровательный любовный сонет, озаглавленный «Тропическое лето». Не только публика аплодировала его ювелирно точным маленьким очеркам размышления и мечты, поэтическим или прозаическим, но высший и могущественный клан Кэмпбеллов [138], состоящий из редакторов всех мастей, пел ему хвалы в тех великодушных фразах, кои они, кинув один беглый взгляд на его труды, присуждали ему по праву. Они говорили в лестных выражениях об удивительном построении его художественного языка; они осмеливались излить свои восторги по поводу благозвучного строения его фраз; они благоговели перед его общим стилем, который пронизывала симметрия. Но, выходя за рамки даже этого глубокого проникновения в суть глубоких дарований Пьера, они смотрели с неизмеримого расстояния и признавали свою полную неспособность обуздать свое безоговорочное восхищение высокоразумной гладкостью и благородством выраженных в его очерках чувств и грез.

«Сей автор, – говаривал один, будучи в необузданном порыве ярости и невольного восхищения, – может быть охарактеризован наличием безупречного вкуса».

Другой, одобрительно процитировав мудрое сдержанное изречение доктора Голдсмита [139], в коем тот утверждал, что любое новшество ложно, каким бы оно ни было, и, продолжая применять сие высказывание к превосходным очеркам, кои видел перед собой, оканчивал так:

«Он перенес невозмутимого джентльмена из гостиной на филологический прием; он никогда не позволяет себе изумляться; он никогда не соблазнялся ни низкосортным, ни новым, словно убежденный в том, что все удивительное вульгарно и все новое должно быть незрелым. Да, в том и заключается успех этого замечательного молодого автора, что вульгарность и энергия – две черты, неразрывно между собою связанные, – в равной степени ему неприсущи».

Третий, в длинной и красиво написанной рецензии, кончил свои разглагольствования смелым и потрясающим заявлением:

«Этот автор, вне всяких сомнений, весьма достойный молодой человек».

Да и редакторы различных нравственных и религиозных периодических изданий не скупились на более суровые высказывания и более желанные, из-за своей сдержанности, аплодисменты. Знаменитый редактор духовного и языковедческого еженедельного издания такого сорта, чьи удивительные знания в греческом, иврите и арамейском, коим он посвятил большую часть своей жизни, особенно понравился ему провозглашением своего непогрешимого суждения о произведениях, написанных с хорошим вкусом на языке английском, который, не колеблясь, произнес следующее: «Он безупречен в вопросах морали и потому безвреден». Другой редактор решительно рекомендовал его произведения для чтения в кругу семьи. Третий без какой-либо сдержанности заявлял, что главной и конечной целью этот автор ставил перед собой благочестие.

Разум, не столь сильный от природы, как у Пьера, мог бы с успехом поторопиться впасть в немалое самодовольство из-за таких хвалебных речей, как эти, особенно если учитывать, что нет ни малейшего сомнения в том, что примитивный вердикт, провозглашенный редакторами, подлежал отмене лишь в случае разве что такого совершенно невероятного события, как скорое наступление золотого века, который мог бы установить другие понятия о вкусе и, возможно, изгнал бы редакторов. Это верно, что в свете общей практической неясности этих хвалебных речей и при таких обстоятельствах, когда, в сущности, все они каким-то образом оказывались благоразумно-нерешительного сорта, учитывая, что все они были панегириками, и не чем иным, как панегириками, в коих ни слова не было о каком бы то ни было анализе, его старший друг, собрат по перу, осмелился сказать нашему герою:

– Пьер, это очень высокие похвалы, ручаюсь тебе, и ты на удивление молодой автор, который заслужил их; но я до сих пор не вижу никакой критики в твой адрес.

– Критики? – закричал Пьер в крайнем удивлении. – Как же, сэр, это все критика! Я просто идол критиков!