Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

– Ты, я и Дэлли Ульвер завтра утром покидаем эти края и отправляемся в отдаленный город. Это всё.

– И ничего больше?

– Разве этого недостаточно?

– Есть какая-то недосказанность, Пьер.

– Ты все еще не ответила на вопрос, который я только что тебе задал. Подумай, Изабелл. Мы с тобой будем обманывать окружающих – и эта тайна будет принадлежать лишь нам двоим, – обманывать ради их и нашей общей пользы. Ты станешь?

– Я сделаю ради тебя что угодно, если только это не будет значить поживиться последними остатками твоих богатств, Пьер. Что именно ты хочешь, чтобы мы делали вместе? Я жду… я жду!

– Давай зайдем в комнату с двустворчатым окном, сестра моя, – сказал Пьер, поднимаясь.

– Нет, говори здесь; если это не может быть сказано здесь, тогда я не смогу этого выполнить никак, брат мой, ибо это может принести тебе вред.

– Девчонка! – зарычал Пьер. – Если я ради тебя пожертвовал… – Но тут он осекся.

– Пожертвовал? Из-за меня? Теперь самые черные тучи сгустились надо мной. Пьер! Пьер!

– Я был глуп и просто хотел напугать тебя, сестра моя. Это было весьма глупо. Возвращайся же к своим невинным занятиям здесь, а я приду опять через несколько часов. Позволь мне удалиться.

Он отвернулся от нее, и тогда Изабелл прыгнула к нему, схватила его, обвила руками и прижалась к нему в таком резком порыве, что ее волосы заструились вокруг него и наполовину его скрыли.

– Пьер, если душа моя и впрямь отбросила на тебя такую же черную тень, как мои волосы, что ныне окутывают тебя, если ты погиб ради меня, тогда навеки Изабелл погибла для Изабелл, и Изабелл не переживет эту ночь. Если я в самом деле проклята, я не стану играть данную мне роль, но обману небо и умру. Смотри, я позволяю тебе уйти, чтобы некий яд, от коего я не знаю лекарства, не отравил тебя.

Она медленно поникла головой и, дрожа, отодвинулась от него.

– Глупышка, глупышка! Смотри, стоило тебе только разомкнуть свои объятия и выпустить меня, как ты начинаешь дрожать и падаешь – неопровержимое доказательство серьезной остановки сердца, – я здесь ради тебя, моя прекрасная, прекрасная Изабелл! Не болтай же попусту о расставании.

– Что ты потерял из-за меня? Ну, скажи!

– Выгодная потеря, сестра моя!

– Это одна риторика! Что ты потерял?

– Ничего такого, что в и самых сокровенных глубинах своего сердца мог бы нынче вспомнить. Я приобрел духовную любовь и славу ценой, кою, большая она или малая, я не хочу, чтобы мне вернули, поскольку тогда я должен буду вернуть и то, что получил.

– Так, значит, любовь теперь лед, а слава мертвенно-бела? Твои щеки бледны, как снег, Пьер.

– Так и должно быть, ибо я верю Господу, что я чист, и оставим мир гадать, как это могло произойти.

– Что ты потерял?

– Ни тебя, ни гордость и славу всегда любить тебя да быть всегда твоим братом, моя любимая сестра. Ну, что же ты отворачиваешься от меня?

– Красивыми словами он обольщает меня и убеждает, обходя молчанием все недосказанности. Уходи, уходи, Пьер, возвращайся ко мне, когда захочешь. Я готова к худшему и к неожиданному. Снова я говорю тебе, я сделаю все, что угодно, да, все, что только Пьер мне прикажет, ибо, несмотря на то что злая буря собирается над нами, все же в глубине души ты ведь будешь осторожен, очень осторожен со мной, Пьер?

– Ты создана из той же дивной совершенной материи, из коей Господь сотворил своих серафимов. И твоя божественная преданность мне встречает во мне равную преданность. Ты можешь полностью положиться на меня, Изабелл; и какой бы странной ни была моя просьба, твое доверие, – разве оно этого не выдержит? Уверен, ты не станешь колебаться перед прыжком, если я прыгну первым; а я именно это и сделал! Теперь и ты не можешь оставаться на берегу. Выслушай, выслушай меня… Я не ищу твоего безоглядного согласия на поступок, который еще не совершен, однако я все-таки прошу тебя сейчас, Изабелл, из уважения к серьезности задуманного деяния освятить его позже своим согласием. Не смотри на меня так холодно. Слушай. Я скажу тебе все. Изабелл, несмотря на то что ты боишься принести вред хоть одному живому существу и меньше всего хотела бы нанести его своему брату, все же твое правдивое сердце не знало наперед о мириадах договоренностей и взаимосвязей в человеческих отношеньях, о нескончаемой путанице всех общественных условностей, кои запрещают даже единственной нитке выбиться из общей канвы в новый узор долга без того, чтобы сия нить не порвалась да не порвала остальные. Слушай. Все, что случилось до сего мгновения, и все, что может еще случиться, подсказал мне сделать порыв какого-то внезапного вдохновения, неизбежно возникшего в первый же миг, когда я встретил тебя. Все не могло и не может быть иначе. Вот почему я чувствую, что во мне есть настоящее упорство. Слушай. Какие бы материальные блага ни сулило мне будущее прежде, пусть даже они казались когда-то самыми блестящими богатствами, однако жить с этих пор, не заботясь о тебе и не любя тебя, Изабелл, жить по-семейному вдали от тебя и только путем хитростей под молчаливым покровом ночи приходить к тебе в качестве твоего родного брата… сложно выразить словами, насколько все это было и есть невыносимо. Меня никогда не перестала бы жалить в грудь тайная гадюка самобичевания и угрызений совести. Слушай. Но без добровольного позора для семейной чести, коя – правильно это иль нет – всегда останется для меня священной и неизменной, я не могу открыто признать тебя своей сестрой, Изабелл. Однако ты и не стремишься к признанию в обществе, ибо ты жаждешь не пустой формальности, а живых проявлений любви и тепла, вот чего ты хочешь – не моего братского внимания на людях по особым случаям, но продолжительной семейной жизни. Иль я не говорю сейчас о тайных мечтах твоего сердца? Скажи, Изабелл! Ладно, тогда просто слушай меня. Только одним путем этого можно достичь; способ – самый странный из всех, Изабелл, а с точки зрения окружающего мира, который никогда не проявлял к тебе любви, это самый лживый путь; но такая ложь никому не причинит зла, и столь безобидна по своей природе сия ложь, Изабелл, что, думается мне, сами небеса шепнули Пьеру, как все нужно делать, и небеса не сказали ему: «Нет». Все же, слушай меня, внимательно слушай. Ты знаешь, что без меня ты никнешь и умираешь, а я умираю вдали от тебя. Мы в этом похожи; запомни это тоже, Изабелл. Ни тебе, ни мне не нужно снисходить до другого, мы оба достигли сияющего идеала! Теперь, как нам наилучшим образом достичь продолжительности, секретности и истинно настоящей семейственности нашей любви, не подвергая риску навеки священную для меня честь семьи, на кою я намекаю. Один способ… один… только один! Странный способ, но самый невинный. Слушай. Соберись с духом, вот, дай мне обнять тебя и затем прошептать тебе, что это за способ, Изабелл. Давай, я поддержу тебя и не дам упасть.