Эшенбах Фон - Парцифаль

На это есть поэт другой.[47]

Его ученым внемля строчкам,

Готов бежать я, как нагой,

Прикрывшись фиговым листочком...

III

Весьма прискорбно, господа,

Что среди женщин иногда

Нам попадаются особы,

От чьей неверности и злобы

Мы терпим много разных бед.

В их душах женственности нет,

Они коварны и фальшивы,

Жестокосердны и сварливы,

Но так же, как и всех других,

Мы числим женщинами их,

Иного не найдя названья...

Сии ужасные созданья

Порой страшнее сатаны...

На вид все женщины равны,

И голоса у них прелестны.

Однако, признаюсь вам честно,

Что, если бы достало сил,

Я женский пол бы поделил

На две различных половины.

Одни, как ангелы, невинны,

Смиренны, женственны, верны,

Другие - в помыслах черны,

В них фальшь гнездится и зловредность...

Вот говорят: ужасна бедность.

Но той великая хвала,

Что выбрать бедность предпочла

Во имя верности священной,

Не осквернив себя изменой.

Ну, кто из нас в расцвете лет

Решился бы покинуть свет,

Презреть несметные богатства,

Страшась греха и святотатства,

Земную власть с себя сложить,

Чтоб только господу служить

И заслужить прощенье бога?..

Увы, средь нас совсем не много

Столь праведных мужей и жен,

Чем я безмерно удручен...

Но Герцелойда порешила

(Ей Совесть эту мысль внушила),

Вкушая божью благодать,

Покинуть трон, корону снять

И скипетр свой сложить могучий,

Чтоб удалиться в лес дремучий...

Печали ей не превозмочь.

Ей все равно: что день, что ночь.

Столь сердце скорбью истомилось,

Что солнце для нее затмилось.

Тоскою скованную грудь,

Увы, не оживят ничуть

Ни луговых цветов цветенье,

Ни соловьев ночное пенье.

В лесу приют она нашла.

С ней горстка подданных ушла,

И, повелительнице внемля,

Они возделывали землю,

Большие корчевали пни...

Так потекли за днями дни.

У ней одна забота ныне:

О мальчике своем, о сыне

Хлопочет любящая мать.

И вот она велит созвать

Всех взрослых жителей селенья

И говорит без промедленья:

"Постигнет смертный приговор

Тех, кто затеет разговор

При нашем сыне дорогом

О рыцарях или о том,

Как совершаются турниры.

Я родила его для мира,

И чтоб не сделалась беда,

Он знать не должен никогда

О страшных рыцарских забавах

И о сражениях кровавых".

Умолкли все, боясь угроз...

А королевский мальчик рос

В своем глухом уединенье,

Вдали от рыцарских забав,

Ни разу так и не узнав,

Какого он происхожденья.

Из королевских игр одна

Была ему разрешена:

К лесным прислушиваясь звукам,

Бродил он с самодельным луком,

И, натянувши тетиву,

Пускал он стрелы в синеву,

Где резвые кружились птахи...

Но как-то раз он замер в страхе!

Была им птица сражена.

О, горе! Только что она

Так безмятежно песни пела

И вдруг навек оцепенела.

Навзрыд ребенок зарыдал.

Как на себе он кудри рвал!

Как горевал и убивался!..

Он был красив, высок и прям,

Он, крепкий телом, по утрам

В ручье студеном умывался.

Он никаких не знал забот.

Но мальчик, выросший на воле,

Рыдал, бывало, в сладкой боли,

Едва лишь птица запоет.

Необычайное томленье

В нем вызывало птичье пенье.

В слезах он к матери бежит.

Он весь трепещет, весь дрожит.

Мать к сердцу прижимает сына;

"Скажи, в чем слез твоих причина?

С кем на лужайке ты играл?.."

Молчит - как в рот воды набрал

(С детьми случается такое...).

Мать не могла найти покоя

До той поры, покуда тайна

Вдруг не открылась ей случайно.

Она приметила, что сын

Гуляет по лесу один.

И только птицу он заслышит,

Волненье грудь его колышет,

Стремится ввысь его душа.

И, птичьим пеньем пораженный,

Стоит он, как завороженный,

И внемлет, внемлет, не дыша.

Полна отчаянья и гнева,

Повелевает королева,

Созвав крестьян своих и слуг,

Переловить лесных пичуг,

Их без разбора уничтожить,

Чтоб сына не могли тревожить.

Спешат крестьяне вместе с дворней,

Да птицы были попроворней,

Вспорхнули с веточек они

Поди попробуй догони!..

Так многие спастись успели

И снова весело запели.

Тут мальчик матери сказал:

"Кто бедных птичек наказал?

(Ручьями слезы побежали.)

Вели, чтоб их не обижали!"

Сказала мать, целуя сына:

"Знай, перед богом я повинна

И плачу, блажь свою кляня.

Ах, почему из-за меня

Должны умолкнуть божьи птицы?