Валентина Немова - Изъято при обыске

— Юлька! — взмолился он.

— Эх ты! Вот тебе ключ. Что ж не берешь?

Юлька вкладываем ключ в скважину, поворачивает, Женька стоит, опустив руки и голову.

— Может быть ты думаешь, что я полюбила тебя? — спросила Юлька вдруг, неожиданно даже для самое себя. Он поднял голову, быстро взглянул на нее.

— Ничего я не думаю… — изумленные, растерянные, ненаглядные глаза. .

— О! Как я тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу! — и Юлька выскочила на комнаты, как выскакивают на поезда на ходу. .

Поссорившись с Евгением, я очень сильно переживала, так, что начала вдруг сочинить стихотворение. первое в моей жизни (до этого писала лишь прозу), а когда закончила, сама удивилась: получилась эпиграмма. Недолго думая, передала ее Женьке через подругу, которая потом и рассказала мне, как этот самовлюбленный нарцисс реагировал на мою критику.

Прочитав послание и густо покраснев, велел передать мне устно, что, если бы я была парнем, он за такой стих обязательно побил бы меня. Приняв эту угрозу всерьез, я затаилась: перестала ходить в гости к своему названому брату Юрочке Семечкину (в общежитие на танцы) и даже случайных встреч с Женькой избегала. Горевала, думая, что теперь, после того как я ему насолила, больше не видать мне Васючкова Евгения Ивановича, как своих ушей. .

Но не зря же говорится: милые бранятся — только тешатся. Через какое-то время любимый мой снова стал приходишь ко мне. Всякий раз с друзьями, с аккордеоном. Повеселиться, значит. Но мне было уже не до веселья. Пришло время расплачиваться за обиды, которые причинила я своим многочисленным поклонникам, отвергая их одного за другим.

Я надеялась: в любови

Танцевала и упала

Слез не будет никогда.

На коричневый ковер.

Полилися мои слезы,

Вы заставьте рыть могилу,

Как по зеркалу вода.

Кто до этого довел. .

(Народные частушки)

Другой мне никто ни был нужен. Но когда приходил он, я понимала: и этот его приход ни к чему его не обязывает и мне ничего не дает. (у нас даже просто поговорить друг с другом не было никакой возможности). И не дружба это, а словно канитель какая-то. И будущего у таких отношении нет. Он окончил всего три курса, ждать оставалось еще два года. Этот срок мне, девятнадцатилетней, казался невыносимо длинным.

"Да и кого ждать?" — сокрушаясь, спрашивала я самое себя. — Ветренника? Спасибо! Это все равно, что у моря погоды дожидаться". .

Как-то явился в компании ребят. С ними была одна девушка, явно неравнодушная к Женьке. Та самая Лида Петренко. Это было уже верхом наглости, на мой взгляд.

Я должна была, наверное, выставить их всех. Но присутствие девицы меня словно парализовало. Я изводилась в душе, но виду не подала. Не накричала ни на кого и нюни не распустила.

Зато, когда он пришел в следующий раз, без этой своей обожательницы, лишь с друзьями и аккордеоном, как только аккордеон заиграл, я уже не выдержала, разревелась, бросившись на свою девичью кровать и уткнувшись носом в подушку, мальчишки переполошились. Тот, кто держал в руках инструмент, изо всех сил растягивая меха, стал громко наяривать, опасаясь, как бы родители, сидевшие за стеной, услыхав мой рев, не подумали чего-нибудь дурного. Остальные горланили под эту дикую музыку. А Женька подсел ко мне на кровать и принялся, успокаивая меня, гладить по голове, бережным прикосновением поправляя мои растрепавшиеся волосы. Я чувствовала, как его руки любят меня, но это бессловесное проявление нежности ни в чем меня не убеждало. Во что бы то ни стало он должен был (душа моя этого алкала) сказать вслух о своей любви, о глубоком чувстве, чтобы я забыла наконец то, что было прежде им сказано и так уязвило мою гордость, — его признание в мимолетном увлечении. Я не могла позволить себе так низко пасть, чтобы дарить кому-то свою большую, настоящую любовь, о которой чуть ли не с детства мечтала (ведь — всегда перед глазами был живой пример такой любви- преданность родителей друг другу) в ответ на какие-то жалкие крохи.

После этого бунта моего он снова от случая к случаю приходил, но, оставаясь на прежних позициях, так ничего другого и не сказал.

Чувство невозвратимой утраты, что охватывало меня всякий раз, когда он уходил, было просто нестерпимым. Я не на шутку начала бояться за себя. И, не имея возможности сделать так, чтобы он остался со мной, предприняла все возможное, чтобы он позабыл наконец дорогу к моему дому. .

Пришел черед убиваться ему. И терзался он так же, как и я, открыто, не прячась ни от меня, ни от друзей. Происходило все это весной. Яблони цвели, благоухая. Я сидела на скамейке в сквере. А он, как бы гуляя, проходил мимо меня туда-сюда. Сломив веточку, то помашет ею, то переложит из руки в руку. Отшвырнет эту, другую сломит и все начнем сначала. Казалось, не он, а веточка мается, места себе не находит. Впервые с тех пор, как мы познакомились с ним, видела я этого весельчака не радостным, а грустным. Я видела: его отчаяние красноречивее всяких слов доказывает, что он любит меня и не меньше, чем я его. Я упивалась его страданиями. Скажу честно: чем больнее становилось ему, тем легче было мне. Я как бы передавала муки свои ему и освобождалась от них. И даже начала верить, что рано или поздно мы будем с ним вместе. Если не соединило нас общее веселье, то уж непременно сведет взаимная тоска друг по другу. .