Кен Кизи - Последний заезд

— Конечно не видите, — Шепот Луизы больше походил на шипение, — Все убрались — и жеребцы, и мерины, и оба дурака. — По тому, как лохматились слова, понятно было, что она вообще говорит сквозь зубы. Вдруг она осадила лошадь и прислушалась, — Ага. Ага, что я говорила? Нет, послушайте, какой ужас. Слыхали когда-нибудь такую белую горячку? Такой визг, как будто две твари сражаются в трясине.

Эту «белую горячку» я слышал уже несколько минут, но искал ей менее пугающее объяснение — переполох среди ночных птиц, несмазанные тележные колеса, выхлопы из газоотвода старой лошади — но только не в человеческой деятельности. Люди не могут издавать такие звуки, думал я, — даже в самом буйном приступе белой горячки.

— И правда ужас, — сказал я.

Его преподобие перекрестился и забормотал: «Царица небесная, радуйся…», как истый католик.

— Царица небесная ничем не поможет, — сквозь зубы сказала Луиза, — Ты думаешь, ей дело до этого? Или младенцу Иисусу. Нет, проповедник, это людей дела, взрослых людей. Но-о! — Она хлестнула по широкому крупу; испуганная лошадь тяжело затрусила к мерцающей реке, — Выловим их, пока их не унесло.

Наши лошади, привязанные среди лоха, вскидывались и били копытами. Стоунуолл и большой мерин Джорджа, без недоуздков и поводьев, были привязаны разными концами одного лассо. Они всхрапывали, мордами друг к другу, их глаза белели в лунном свете. Жеребец Сандауна от испуга присел на задние ноги и лаял на луну, как дикий пес. То, что творилось под водопадиком, могло испугать любое животное. Двое мужчин валялись и боролись в пене под большим обсидиановым валуном, как накануне дети, игравшие в «царя горы». Только тут игра шла не на жизнь, а на смерть. Оба были голые, если не считать клочьев и лохмотьев, и оба вооружены. У индейца в руке был большой извилистый корень, похожий на оцепеневшую змею, а Джордж держал за ручку разбитый кувшин с зазубринами и размахивал им перед собой, как боевым топором. Сандаун отражал его удары корнем. Они потому только не искровенили себя окончательно, что были очень пьяны. По бедра в воде, они спотыкались и падали чуть ли не при каждом взмахе. Потом выныривали, с воплями выплевывая воду. Вот почему это было похоже на сражение каких-то болотных чудищ. Дикие звуки вырывались из воды, отражались от воды и от камня, метались между берегами, множились. Щелчок кнута Луизы заставил их замереть.

— Перерыв, Закатный… — Джордж посмотрел на нас, приставив ладонь козырьком к глазам, словно позади нас было солнце, а не холодная луна, — К нам гости.

Шатаясь и расплескивая воду, по-прежнему загораживая глаза, он побрел к нам. Наконец он разглядел Луизу и попытался прикрыть наготу остатками заплатанных подштанников.

— Женщины!

Попытка скромности окончательно вывела его из равновесия; он упал на четвереньки и так застыл, до подбородка в воде.

А сзади, под водопадом, индеец, воспользовавшись отсутствием соперника, пытался влезть на камень без помех. Он тщетно лапал скользкий валун; косы его наполовину расплелись и перепутались с водорослями. Непослушным языком он приговаривал нараспев:

Джордж все-таки поднялся на ноги, но, кажется, не хотел сделать последние несколько шагов к берегу. Луиза с кнутом пугала больше, чем пьяный индеец с корнем. Он поднял разбитый кувшин над головой, приветствуя меня и его преподобие.

— То мужчина в гости, то парень в гости… Сколько визитов… Это все — полнолуние. Почему мы с господином Сандауном и пошли сюда. Самое лучшее время поговорить с духами, когда Мама Луна…

Громкий хлопок прервал его на полуслове:

— Хватит про луну!

Кнут не достал до мишени, но она щелкнула им еще раз.

— Это не визит вежливости. Мы были у тебя в сарае и видели разгром. Переволновались до смерти.

— Это очень любезно с вашей стороны. Ужасно любезно, но совершенно зря. Масса Готч и масса билетер с усами и пистолетиком в рукаве [46] Маленький пистолет в рукаве иногда держали профессиональные картежники и шулеры. навестили Джорджа, только и всего. У нас была маленькая д-д-дис-куссия.

Джордж стучал зубами и дрожал от холода. Он все еще пытался прикрыть дрожащее тело свои тряпьем и выглядел старым и слабым. Он улыбался, и от этого смотреть на него было еще больнее. Щеки у него провалились, ослепительная улыбка превратилась в вислогубую карикатуру на себя. Луиза охнула и закрыла рот ладонью.