— И твои плюшевые звери?
— Символически, честно говоря, чисто символически.
— Интересно, — задумалась Маргарет, — откуда это пошло, зачем люди втыкают в кукол булавки?
— Это недостаточно изучено, — сказал Уильям.
Она расчесывала длинные рыжие волосы перед зеркалом на туалетном столике, а он сидел на свежезастланной постели и на нее смотрел.
— Я ни за что бы не стала, — сказала Маргарет. — Зачем пытать бедненьких кукол булавками?
Он вышел за воскресной газетой. С одной стороны, разговор с Маргарет получился приятный, с другой стороны, что-то скребло. В общем, он еще так мало ее знает. Но, он рассудил, она ведь пока тоже очень мало знает его.
Маргарет расчесала волосы, глянула на постель со строем кукол и мишек. И промурлыкала про себя куплет из старинной шотландской баллады:
Что скажешь, одеялко, что скажешь, простыня,
Укрой меня, баюкай, утешь меня.
Вскоре после того, как закрылся монастырь, Маргарет вернулась домой, чтобы восстановить душевное равновесие, как она выразилась. Она горько сетовала на сестер, которые опять на нее ополчились.
— Сестру Роз убили, ну, и при чем тут я? — говорила она. — Меня же там не было. Даже близко. Я была у Юнис. И что Юнис говорит? «Все это дурно попахивает, Маргарет. Ты была замешана в бабушкином убийстве и вот замешана в убийстве монашки». Обидно ведь.
— Не придавай значения, — посоветовал Дэн.
— Да? Как это, интересно, — не придавай значения? Она говорит, чтоб я больше к ней носу не смела показывать, она, видите ли, боится за свое визгливое отродье. Конечно, она не сказала — визгливое отродье, сказала — за дорогого Марка. И потом, только я вернулась в монастырь Доброй Надежды, — ну, кто мне позвонил, как не Флора и этот ее муж, бюрократ занюханный. И знаешь, что она мне сказала? Слишком, говорит, много несчастных случаев, начиная с самых твоих школьных дней.
— Что было, то было, — признал Дэн. — Тебя ведь никто не винит.
— Ах, не винит? Не винит? Интересно, я Флоре сказала, как ты это себе представляешь, зачем мне нужно было это убийство сестры Роз, полного и безобидного нуля, притом подмастерья сестры Рук, водопроводчика, по крайней мере, и тем самым уже не нуля.
— Никто не винит...
— Да-а?! А ты лучше меня послушай. Флору снова допрашивала полиция. Она в бешенстве. Ей сказали, что это только ради порядка. Кажется, ей такое должно бы прийтись по вкусу, не говоря уж про этого ее кошмарного Берта, они оба рабы порядка. Так нет же, к ним заявилась полиция — и пошло-поехало. Во всем я виновата. А ведь каких-то месяца два назад, ну чуть побольше, они уверяли, что им, ах, так меня жалко. А теперь, ты только подумай, как быстро меняются люди...
— Маргарет, — вставил Дэн, в смятении и тоске разглядывая ее чудную кожу и подобранные темно-рыжие волосы. — Маргарет, не обращай внимания на сестер. Мы с мамой...
— Вот уж нет, вот уж нет, — сказала Маргарет. — Мама струхнула. Мама готова переметнуться на их сторону. Она абсолютно терроризирована. И ты это знаешь.
— Но что же я могу сделать? Против тебя нет никаких доказательств, Маргарет. Никогда не было никаких доказательств. — Ох ты, господи, выходило так, будто всегда было все, за исключением доказательств. Он был в красном шелковом шейном платке, в кремовой рубашке.
Но Маргарет отчеканила в ответ:
— Мать игуменья совершенно ясно призналась.
Тут вошла ее мать, Грета: бежевая кофточка, лиловатая юбка, жемчуг — да что толку. Но все бы не важно, будь она по крайней мере настроена дружелюбно. Грета, наоборот, была в ужасе. Она смотрела на Маргарет, и глаза ее говорили: «Ну что, что такое я произвела на свет?»
Странно, кажется, что никто из них, ни Грета, ни Дэн, не задали себе этого вопроса хотя бы десять лет назад, когда пошли эти таинственные неестественные смерти. Но ничего тут странного нет. Предыдущие смерти не привлекали внимания публики, а две последние — привлекли. И потому, люди скорей нерешительные, они приняли те первые смерти к сведению и как бы отложили до поры до времени. Теперь же поднялся весь этот тарарам, и пора-время тем самым приспели.
Лучшая школьная подруга Маргарет прыгнула в пруд в школьном парке, стала плавать, запуталась в водорослях и утонула. Пруд был в частном владении, девочкам купаться там запрещалось. Маргарет рассказала, что видела, как бьется подруга, — она прибежала к пруду на ее крики, но помочь не успела. Все говорили — какой ужас, бедная Маргарет, ей же только двенадцать лет. Родителям посоветовали не поминать при ней больше этот ужасный случай. Маргарет подыскали другую школу. В Хоике, на шотландской границе.
Читать дальше