Александр Борин - Крутые повороты

В голове его должны были следовать три тендера, груженные списанными с подводных лодок аккумуляторами, в хвосте — три пассажирских вагона.

Надеялись, чудо-новинка, бог даст, выведет завод из состояния развала.

Пока Скорчеллетти вместе с автором проекта инженером Махониным решал вопросы сугубо технические, Коршунов обегал весь Петроград в поисках шапок, белья и сапог для будущей бригады. В письме к Судакову в Снабарм он честно признавался: «Имеемые у них сапоги и белье сильно пострадали при работе с аккумуляторами».

Путешествие нового поезда из Петрограда в Москву состоялось 30 октября 1920 года.

Рейс продолжался целый день и обошелся заводу очень недешево: три бочки цилиндрического масла, десять пудов пушечного сала, пять пудов обтирочных тряпок и продовольствие на двадцать человек.

В число этих двадцати входили Коршунов, Скорчеллетти и его сын Владимир, студент Горного института.

Убедить московских специалистов в том, что три тендера, груженные бывшими в употреблении аккумуляторами, отныне сделаются новой эрой рельсового транспорта, к сожалению, не удалось.

Электропоезд отвез пассажиров домой, в Петроград, и на этом, кажется, прекратил свое существование.

Через полгода в газетах вдруг промелькнуло сообщение, будто подобные машины продолжают все-таки строиться, и начальник секции энергетики Госплана товарищ Шателен обеспокоенно запросил Балтийский завод: что бы это значило?

Коршунов и Скорчеллетти ответили равнодушно: понятия не имеем.

К электропоезду они уже охладели.

Им было ясно: не он спасет завод от летаргии и развала.

Предстояло искать что-то новое.

В феврале 1921 года замаячил было проект еще более экстравагантный и дерзкий: монорельсовый жироскопический вагон системы инженера Шидловского.

Представьте себе: по единственному рельсу мчится вагон-велосипед, на остановках, чтобы не упасть, опирается на специальные подпорки.

Проект Шидловского забросили, даже не построив опытного образца. От него на заводе, остались одни воспоминания да роскошный красно-желто-голубой акварельный рисунок.

В марте 1921-го усердно взялись за электропахотное оборудование.

Кажется, ни одну работу не форсировали так энергично, как эту. Заказы цехам спускались на бланках со специальным штампом: «Работы сверх шабаша».

Считали не только дни, часы считали.

27 ноября 1921 года Константин Николаевич в письме к Петроградскому бюро Главсельмаша разразился целой нотацией: «Настоящим сообщаю, что в субботу 24 сего месяца, в 7 часов вечера на квартиру инженера Балтийского завода М. П. Новожилова были доставлены и последним получены чертежи для электротракторов… Т. к. чертежи были доставлены не на завод, а на частную квартиру и притом накануне праздничного дня, то на Балтийском заводе чертежи получены лишь 26 сего месяца… ввиду чего срок готовности тракторов отдаляется на 6 дней… Прошу Вас во избежание могущих быть недоразумений всю переписку и чертежи по электротракторам направлять исключительно на завод. Направляемая каким-либо иным путем переписка заводом приниматься во внимание не будет…»

Следующая попытка привлечь к заводу внимание заказчиков связана была с… боевым танком.

В марте 1921 года Скорчеллетти, Гойнкнис и еще несколько сотрудников вызвались участвовать в конкурсе на лучший советский танк, объявленном отделом бронетанковых сил РККА.

Свой проект они послали в Москву поздней осенью.

Танк их назывался «Не тронь меня».

На конкурсе он занял третье место.

Но по каким-то причинам отдел бронетанковых сил четыре месяца не высылал авторам премию, и Коршунов написал в Москву сердитое письмо: «Такая задержка вызывает справедливое нарекание лиц, работавших проект, в большинстве крайне нуждающихся».

Впрочем, хуже было другое: отдел бронетанковых сил РККА, как видно, не собирался заказывать Балтийскому заводу партию новых танков «Не тронь меня».

Рассчитывать, что танки наконец прорвут затянувшийся застой, опять не приходилось.

Технические надежды работников завода лопались одна за другой.

Скорчеллетти сказал как-то Коршунову:

— Если нас скептицизм сейчас не погубит, то уже ничего никогда не погубит.

— Что имеешь в виду? — спросил Коршунов.

— Я говорю о неверии.

— Да, — сказал Коршунов. — Оно что голод.

— Хуже голода, — сказал Скорчеллетти. — Как сыпняк оно. Заразное.

В те дни Коршунов и Скорчеллетти написали два письма, может быть, самых гордых и трогательных из всех, что хранит архивная папка.