Дмитрий Холендро - Ожидание - повести

Тоня оттолкнула его и присела, а Сашка, как дурак, спросил:

— Ты моя соловушка?

— Нет.

— Весело, — сказал он.

Она молчала, закинув руку на его голову, и он слышал, как в самое ухо гулко бьется жилка на ее руке.

— Чуб у тебя хороший, — сказала Тоня, заворошив его волосы. — Ветер тебе волосы раскудрявил.

На улице взорвались голоса. Рыбаки с «Ястреба» хором звали:

— Са-ашка-а!

— Волнуются, — тихонечко сказала Тоня.

— Русские люди всегда волнуются. Любят это дело.

Она опять помолчала, усмехнулась чуть слышно:

— Чего сбежал-то?

А его вдруг охватила злоба. Из-за нее он сбежал, не захотел позориться. Только увидел ее среди девчат на причале, как понял — не сможет. Из-за нее одной. И молчал сейчас тоже из-за нее.

— Уходи.

— Хочешь, чтобы я ушла? — неверяще спросила она.

— Уходи, — повторил Сашка. — Не глухая.

Ему стыдно было самого себя. И того, что не сорвал с нее барахла. Не смог. И того, что теперь уж ни за что не скажет ей, почему он здесь.

— Я сейчас заору, где ты.

— Ударю, — сказал Сашка, и в голосе его была незряшная угроза.

— Ударь попробуй, — тихо засмеялась Тоня. — Ты теперь передовик! Тебе нельзя меня бить, — добавила она шутливым шепотом.

— Я тебя не ударю, правда, — сознался Сашка. — Ну иди!.. Катись!

— Да что случилось? — требовательно спросила Тоня. — От кого сбежал?

— Уходи, и все!

Она поправила косу, запрокинув руки и выставив вперед локти, у самой Сашкиной рожи. Встала, шаря рукой по балке.

— Ну и лежи тут!

Он и лежал. Лежал и думал, как хорошо, что не проболтался. Ведь это пустяк — то, что стряслось с ним. И он не виноват. Спровоцировали. И пройдет, забудется, перемелется — мука будет. Главное, держать язык за зубами. Не быть дураком. Больше-то ведь никогда он не заплутает. Найдет рыбу, сначала других позовет — нате, жрите.

Он лежал, пока ночь снова не стала ночью, не умолкли воробьи и люди. Последней он услышал фразу причального сторожа, проковылявшего мимо цеха среди других:

— Тоньки тоже нет… Спрятался где-то с Тонькой на радостях. И вся лотерея.

Шагов было много, но сторожу никто не ответил. Тогда Сашка выбрался из окна, уцепился за ветку дерева, поймал ногами другую. Подумал, что Тоня могла сорваться в темноте, и, испугавшись за нее поздним страхом, запоздалый холодок которого щекочет сильней обычного, спрыгнул.

— Сашка!

Тоня стояла под деревом.

— Попадет тебе от матери, — сказал он.

— Если мне не хочешь, скажи Горбову. Иди сейчас и скажи. Мотор запороли? Гоняли, гоняли и запороли? А?

— Не запороли, — обалдело сказал Сашка. — Чего ты пристала?

— Я же вижу, что ты сам не свой.

Она пошла прочь.

— Тоня! — тихо окликнул он.

Была бы она его женой. Вот сейчас догонит и скажет, чтобы выходила за него замуж. Он догнал и загородил ей дорогу.

— Тонь. Слушай, что скажу…

— Очень мне надо… — И она оттолкнула его рукой, злясь, что столько ждала.

— Провожу.

— Сама дойду.

У нее тоже характер был. И Сашка только смотрел ей в спину, пока было видно, а потом вынул кепку из-за пояса и натянул на глаза.

Горбову он постучал в окно, хотя дверь у того, как известно, не закрывалась.

— Кто там? — раздался громовой голос «преда» — видать, еще не уснул.

— Я. Сашка.

— Ну, мать твою перемать!..

«Пред» высказывался довольно долго, надо же и «преду» когда-то облегчить душу.

— Значит, так, Илья Захарыч, — сразу сказал Сашка. — С вашими словами я согласен. Целиком и полностью. Теперь слушайте меня… У Саенко отказала рация, и он сбросил мне вымпел с запиской, навел на крупный косяк… Просил всем показать, а я взял рыбу один. Не сказал никому.

Вот как просто-то!

Илья Захарыч потер подбородок, мирно покряхтел, как будто в горле у него першило.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал он, словно ничего не понял, и спросил погодя: — Это правда? — хотя уж видел, что правда. По всему было видно.

— Правда. Вот записка… Где же она? Эх, черт! Была записка! — Сашка стал рыться в карманах, но вынул только сигаретную пачку и швырнул на стол. — Тут была… С подписью. «Привет… Саенко».

— В море небось выбросил? — презрительно спросил Горбов.

— Может… Или на чердаке потерял. В рыбном цехе.

— Вон где ты скрывался, артист!

Сашка беспомощно потупил глаза. Первая смелость, которая подпирала его, как та проглоченная шпага, вдруг растворилась, и он обмяк, осторожно вытряхнул из пачки сигарету и трясущейся рукой затолкал пачку в карман.