Ричард Олдингтон - Все люди - враги

Робин сразу принялся с едкой злобой рассказывать о том, что он перенес в тюрьме. Обращались с ними зверски - били, унижали, сажали в одиночки, не давали никаких книг, кроме библии, морили голодом, так что многие заболевали, а один едва не отправился на тот свет. - Да, все это очень печально, - мягко сказал Уотертон, - и, по-моему, всем, кто к этому причастен, должно быть стыдно. Но ведь люди в окопах тоже страдали, мистер Флетчер.

Саркастический огонек вспыхнул в глазах Робина, и он ответил грубо:

- Незачем им было туда идти. А раз они согласились убивать других, то и поделом им.

- Мне кажется, что они поступали так, как считали правильным, - сказал Уотертон, улыбаясь. - И я не думаю, чтобы они были особенно кровожадны.

Во всяком случае, терпеливо переносили то, что выпало им на долю.

- А вы что делали? - спросил Робин колко. - Вы протестовали против войны?

- Нет, - сказал Уотертон, все так же улыбаясь, - мой самолет разбился, а когда я выписался из госпиталя, меня отправили в тыл.

Язвительная усмешка, с которой Робин отнесся к этим словам, была оскорбительна, но Уотертон предложил ему папиросу и закурил сам, так и не дав ему вывести себя из благодушно-спокойного настроения. Тогда Робин злобно накинулся на Тони.

- А вы, Тони? Зачем вы пошли? Вы изменили нам!

- Я не считаю, что изменил вам или кому бы то ни было, - сказал Тони, вспыхнув. - Я никогда не давал обещания не воевать и не мог бы с чистой совестью поклясться, что у меня не возникнет желания убить кого-нибудь.

- Ну, конечно, немца, пытающегося изнасиловать вашу сестру? усмехнулся Робин.

- Нет. Но если бы меня, скажем, кто-нибудь беспощадно угнетал или пытался убить.

- Но ведь этого не было. Идти на войну было противно вашим убеждениям, а вы все-таки пошли.

Вы изменили и нам и себе.

- Мои убеждения? - шутливо сказал Тони. - А разве они у меня когда-нибудь были? Мне кажется, я никогда не говорил о своих убеждениях, и уверен, что не руководствовался ими в своих поступках.

- Но ведь вы не одобряли войны?

- Нет, сказать по совести, не одобрял. Но, дорогой мой Робин, я встречал очень мало солдат, которые "одобряли войну". Большинство из них попросту всеми силами стремились оттуда вырваться, но, попав на фронт, все выносили.

- Но ведь с вами было по-другому, Тони. Разве не были вы социалистом, не верили в братство народов?

Тони вздохнул, его раздражал этот бесцеремонный допрос.

- Робин, вы прекрасно знаете, что у меня не было твердых политических убеждений. Я голосовал единственный раз в жизни - после перемирия, когда это было своего рода парадом, даю вам честное слово, что я понятия не имел, за какую партию я голосовал, не знаю даже, кто были кандидаты.

- Это вовсе не вопрос политики, - сказал Робин презрительно, - это вопрос человеческой порядочности, солидарности с рабочими.

- Ну, а я считал более порядочным пойти на войну, - сказал Тони, уже начиная раздражаться. - И готов биться об заклад, что в моем батальоне было больше рабочих, чем в вашей тюрьме. Можете, если хотите, считать, что я пошел потому, что у меня не хватило мужества отказаться. И для меня это вовсе не было предметом каких-то обсуждений, раздумий, я просто подчинился какому-то порыву, совести, если хотите.

- Совести! - злобно вскричал Робин. - Что вы хотите этим сказать? Как могла ваша совесть позволить вам поддерживать богачей - всю эту грязную сволочь?

Тони замялся и взглянул на папиросу Уотертона, которая чуть подпрыгнула в его дрожащих пальцах.

Робин не замечал этой дрожи, но Тони знал, что она у Уотертона на всю жизнь, знал также, что после гибели самолета жизнь Уотертона стала чем-то вроде постоянного поединка со смертью.

- Могу вам рассказать только вот что, - сказал он спокойно. - Как-то в самом начале войны поздно вечером, часов около двенадцати, я возвращался домой к отцу. В одном из переулков мне повстречалась рота территориальных войск, которая шла на станцию, их отправляли в лагеря, может быть, на фронт.

Большинство были совсем мальчики. Никто, кроме меня, не остановился, чтобы посмотреть на них. Они шли, насвистывая, а в конце шеренги тащился старый фургон Красного Креста. Не могу сказать почему, но эта маленькая процессия показалась мне одним из самых печальных и трогательных зрелищ, которые мне когда-либо приходилось видеть. Все во мне точно перевернулось. Мне хотелось незаметно замешаться в их ряды и пойти с ними, куда бы они ни шли. Я не мог этого сделать, но всем своим существом почувствовал, каков бы ни был мой долг как просвещенного члена общества, моим непреодолимым человеческим побуждением было пойти с ними и разделить их судьбу.