Александр Соболев - Ефим Сегал, контуженый сержант

«Рожденный ползать - летать не может». Мысли Ефима снова вернулись к Родионову. Кто сказал, что человек - носитель светлого разума - должен ползать?! Какая сила в состоянии заставить его унижаться перед себе подобным?

За свою не такую уж долгую жизнь приходилось Ефиму и голодать, и холодать, и получать оплеухи да подзатыльники, но ни разу, сколько себя помнил, не согнулся, не склонил ни перед кем головы. «Рожденный летать - ползать не должен», - так еще в юности переиначил он применительно к себе знаменитое изречение. Что же, думал он, мешает людям духовно раскрепоститься, взлететь хотя бы в меру недоразвитых крыльев?

Его размышления прервала вошедшая в редакцию женщина.

- Мне бы редактора, - сказала она дрожащим, глухим, будто простуженным голосом.

- Редактора сейчас, к сожалению, нет. Я ответственный секретарь. Может быть, могу его заменить? Садитесь, пожалуйста, я вас слушаю.

Женщина вопросительно посмотрела на машинистку. Ефим понял: не хочет говорить при всех. Он пригласил посетительницу в читальный зал парткабинета. Они уселись в дальнем углу огромной, по обыкновению безлюдной комнаты. Женщина расстегнула пальто, развязала узелок черного платка, покрывавшего ее русую голову, тяжело вздохнула.

- Я позавчера мужа похоронила, — сказала, глядя себе под ноги, - тридцать семь годков ему было... - Она тихо зарыдала. - Как мы теперь жить будем, двое сирот осталось... Убили!.. Убили, проклятые!.. Ох, убили! - вдруг истерично вскрикнула она.

Ефим испуганно вскочил, поскорее налил стакан воды из графина.

- Выпейте, пожалуйста, успокойтесь!..

Она отхлебнула несколько глотков. Он не задавал пока вопросов, ждал.

- Извините меня, товарищ, не знаю вашу фамилию...

- Сегал, - сказал Ефим.

- Простите. Тяжко мне очень. Горе у меня - просто разум мутится. Сейчас расскажу все по порядку. Муж мой, Саша Кондаков, слесарем в пятнадцатом работал, почти двадцать лет. Он и до войны себя не жалел, а теперь мы его, считай, и не видели: в цеху и дневал, и ночевал. Меня, говорил, от фронта на заводе оставили не для того, чтобы я у жены под боком обогревался. Сладкая жизнь, Нюрка, — это он мне, - у нас будет после победы. Солдатам на передовой еще хуже... Мужик он был здоровый, роста высокого, ничего его не брало: ни плохонькие харчи, ни работа по две смены... А вот недели две назад пришел домой не вовремя, лицо красное, глаза осовелые, еле на ногах держится. Говорит не своим голосом. Приказал: разбери постель, лягу, заболел. Провалялся в горячке дня четыре, потом температура маленького понизилась. На восьмой день стала нормальная. Будто совсем выздоровел. Только за сердце держался, жаловался: жмет сильно, сроду так не бывало. Позвонила я в нашу санчасть. Попросила прислать врача на дом. Девушка из регистратуры спрашивает: «Какая у больного температура?» Отвечаю: «Нормальная...» Она на меня набросилась: «Раз нормальная, нечего голову морочить». Я ей говорю: «Погоди кричать, у мужа сердце сильно болит, бюллетень у него сегодня кончается, а ехать он к вам не может». А она: «Пусть не едет!» - и повесила трубку.

Посоветовались мы с Сашей, что делать? Он говорит: «Сроду прогульщиком не был. Поеду, чай, не развалюсь». Я бы его проводила, а тут, как на грех, самой на смену...

Как он приехал в санчасть, сразу измерил температуру. С бумажкой пошел в кабинет к врачу. На бумажке написали - тридцать шесть и семь. Богатикова, это врач, спросила, как он себя чувствует. А он такой - жаловаться не привык, говорит, вроде ничего, только сердце сильно жмет...

Врачиха его успокоила: «Это после высокой температуры. Сейчас она нормальная, и сердце скоро пройдет».

Саша еще сказал ей: «Хорошо бы! А то очень жмет...»

Богатикова его послушала, рецепт дала на какие-то капли от сердца и на работу выписала на другой день. Это все Саша мне рассказал вечером, когда я со смены пришла. Утром насилу встал. Опять сердце... все рукой держался. Я ему говорю: ты на работу не ходи, я попробую врача вызвать. Он махнул рукой: ну их! И пошел на завод.

Я в тот день в ночную работала... Часа через четыре, как он ушел, прибежала ко мне девчонка, дух не переведет, говорит, тетенька, меня начальник послал из пятнадцатого цеха, с Александром Ивановичем нехорошо было, его увезли на скорой помощи...

Кондакова внезапно прервала рассказ, выпила несколько глотков воды и, вобрав воздух открытым ртом, выдохнула:

- Помер Саша в больнице вечером, от сердца... Убила его Богатикова, убила!..

Еще до критической точки, поставленной в рассказе вдовой, Ефим догадался, зачем она явилась в редакцию. И все же спросил: