Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

— Я хотела только отличиться в его глазах, — продолжала между тем Орыська, — только за одно это меня можно карать… Ты же видела, как я слушала его и делала все, что он хотел… Боялась: если не послушаюсь, он никогда не взглянет на меня. И не поставит мне «отлично». Я не знала, что Так не надо поступать, я видела, что все в классе отвернулись от меня… но тогда я говорила себе, что это кара… Кара за то, что я увлеклась таким плохим человеком… А он плохой, я даже не знала, что он такой плохой… Как он мог так говорить с тобой… так издеваться над всеми нами? А теперь, когда я поняла, кто он, когда я вижу… что он вовсе не так красив… — она, рыдая, повисла на Даркиной руке, — теперь я не знаю, что отдала бы, только бы вернуть обратно все, чтобы… — на ее рыдания начали обращать внимание прохожие, — чтобы мои подруги вернулись ко мне и ты, Дарка, относилась ко мне так же, как раньше…

— Орыська, перестань плакать… На нас смотрят! Еще полиция привяжется!

Орыська немного успокоилась. Она уже не плакала, только всхлипывала.

— Это еще не все, Дарка, ты еще не все знаешь… Я носила ему на квартиру тетради. И не раз. Он иногда угощал меня чаем. Можешь представить себе, каким это было для меня счастьем. А когда я последний раз отнесла тетради, он…

Дарка внезапно остановилась. Она обхватила Орыськину голову и притянула ее к себе так близко, что их ресницы почти соприкоснулись.

— Не может быть! Орыська, побойся бога, что ты плетешь!

Дарка дрожала. Орыська испуганно высвободилась из ее объятий.

— Это вовсе не то, не то, о чем ты думаешь… Он, ты только подумай… Он начал уговаривать меня следить за подругами, слушать, что будешь говорить ты, Ореховская, Сидор… Ты знаешь, он даже позволил мне ругать его при вас, чтобы я могла побольше узнать. А я не иуда, ей-богу, не иуда… О-о-о! — Орыська истерически заплакала.

Дарка прижалась своим холодным лицом к ее разгоряченному и водила по нему губами. Это успокоило Орыську.

— Я уйду из этой гимназии… расскажу все отцу, и он заберет меня отсюда… С Мигалаке в одной гимназии я не буду… Довольно я зубрила для него румынский… Хватит! Я могу теперь пойти и в румынскую школу… Да, пойду в румынскую или даже в еврейскую школу, а с ним вместе не буду… Но ты должна простить меня, все простить, все забыть! Хорошо, Дарка?

— Хорошо, хорошо! Я не сержусь, Орыська… я тоже хочу, чтобы между нами все было как раньше.

Она говорила это, чтобы успокоить подругу. И, может быть, даже сама искренне хотела, чтобы было «как раньше», но в глубине души уже не верила в это. Раскаяние Орыськи не очень оправдывало ее в глазах Дарки. В такое горячее время, когда ученики делятся на два лагеря, нейтральность тоже грех.

— Видишь ли, — Орыська опять заплакала, — я не хотела бы с таким тяжелым сердцем уходить из нашей гимназии… Дарка, сделай так, чтобы все подруги относились ко мне по-иному…

Дарка утешает подругу, не думая, что говорит. Она ломает себе голову над одним вопросом: впрямь ли искренность Орыськи такой высокой пробы, что это достаточная цена за прощение?

— Ты когда едешь, Дарка?

— В субботу.

— Я зайду к тебе с нашим Стефком, и мы вместе поедем на вокзал. Ладно?

— Конечно. Как же может быть иначе? Ведь мы же вместе приехали в гимназию.

— Да, но тогда вместе с нами ехал и Данко.

Дарка перевела разговор на другое:

— Орыська, я должна идти. Хозяйка может в самом деле рассердиться из-за ужина.

— Если ты не злишься на меня, если ты… действительно меня любишь, поцелуй меня, Дарка.

Дарка взяла Орыськину голову в свои руки и поцеловала ее несколько раз, так, как старшие целуют чужих детей. Дарка почувствовала, что нет силы, способной возродить между ними прежнюю сердечность. В ее душу закралось сомнение: правда ли все, что рассказала Орыська? А может быть, и это хорошо сыгранная роль, чтобы вернуть доверие подруг, а затем обо всем доносить Мигалаке? Ну разве можно любить, когда не веришь тому, кого любишь?

Уже перед самым отъездом пришло письмо от мамы и папы. Папа писал, что одновременно с письмом посылает деньги за квартиру и на проезд, что из дома в этом месяце никто не приедет, ведь Дарка через несколько дней будет в Веренчанке. Пусть Дарка узнает, когда едут Орыська и Стефко («Папа добрый, думает Дарка, очень добрый, но он ничего не понимает. Мама, наверно, прибавила бы к именам Стефка и Орыськи еще и Данка!»), и едет вместе с ними. Лучше всего заранее дать Стефку деньги на билет. Пусть он купит для нее билет и хранит у себя. У Дарки в голове должен быть только чемодан. В поезде лучше не открывать окна. В вагонах бывает жарко натоплено, и можно схватить насморк. Пусть дети не забудут купить себе свечку в дорогу, а то очень неприятно ехать в темноте. В Веренчанке Дарку, конечно, кто-нибудь встретит. («Мама! О, мама отлично знает, что для дочки, живущей на «станции», самое главное!») Мама очень рада, что увидит свою дочку. Ведь мама уже шестой месяц не видела своей «барышни». Дарка, наверно, похудела? Мама такая «взрослая», а, как школьница, зачеркивает дни в календаре до пятого января.