Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

Цыганюк словно даже не слышит, о чем речь. Но он хорошо знает, чем лучше всего закрыть Лидке рот.

— Послушай, Лидка, что ты мне подаришь, если я познакомлю тебя с Ивасюком?

Лидка придвигает свой стул к Цыганюку, забывает о Дарке, которая «горит», забывает обо всем на свете.

— Что он говорил, Орест? Я прошу тебя… Я умоляю тебя… Что он сказал?

Орест поднимается со стула.

— Хорошо, я тебе все скажу начистоту. Только в другой раз, — теперь я тороплюсь…

Он, смеясь, пожимает руку сбитой с толку Лидке, уже с порога бросает Дарке небрежное «до свидания», и в комнате остается только эхо от захлопнувшейся двери.

Лидка стоит посреди комнаты, разочарованная, злая, и с презрительной усмешкой смотрит на Даркину опущенную голову.

— И ты… ты променяла Данилюка на этого недотепу? Знаешь, лучше лететь со второго этажа вниз головой, чем сделать что-либо подобное! А Цыганюк еще припомнит меня!

Кто-то мягко постучал в дверь, словно кошка лапкой.

— Кажется, стучат? — отрываясь от «Царевны» Кобылянской, спросила Дарка Лидку, которая, сидя у печки, штопала чулки (ах, зимой чулки можно штопать только у печки!).

— Тебе показалось, — ответила Лидка.

Стук раздался явственнее.

— Войдите! — крикнули обе девушки.

Кто-то открывал дверь медленно, робко, словно нищий.

— Орыська!

Орыська собственной персоной, в синем пальто с серым каракулевым воротником.

— Пожалуйста, закрой дверь, а то дует!

Лидкин голос звучит не особенно приветливо. Дарка тоже встала с деловым видом.

Орыська осторожно закрыла дверь. Остановилась на пороге, как человек, осознавший свое ничтожество. Посмотрела на Дарку, беспокойным взглядом скользнула по Лидке. Никто? Никто в этом доме не заговорит с ней? Не спросит даже, зачем она пришла?

Никто. Тогда Орыська, не двигаясь с места, протянула руки к Дарке.

— Я пришла к тебе, Дарка. Мне нужно… я хочу… поговорить с тобой…

Голос ее очень изменился. Она совсем не напоминала Орыську из Веренчанки.

— Ну, говори, — с вежливым равнодушием ответила Дарка.

Орыська беспомощно сплела пальцы рук.

— Я хотела бы… Не можешь ли ты выйти со мной на несколько минут?

— Дарка, сейчас ужин… Ты знаешь, как сердится мама, когда не все сидят за столом! — враждебно вмешалась Лидка.

— Говори здесь все, что хочешь сказать, — в том же тоне поддержала Дарка.

Орыська, прижав руки к груди, сделала несколько шагов к Дарке, к свету. Морозный румянец исчез с ее щек, как пыльца с крылышек бабочки. Смуглое лицо стало совсем бледным, почти желтым.

— Дарка… почему ты не хочешь понять?.. Я могу сказать это только тебе одной. — Голос ее стал еще тише, казалось, она сдерживает рыдания.

Дарка невольно взглянула на Лидку. Та нарочно поджала под себя ноги, чтобы показать, что она даже не думает оставлять их одних.

Дарку рассердила Лидкина наглость. Она посмотрела на Орыську (эта Лидка действительно много себе позволяет!) заметила слезу на ее щеке.

— Я оденусь и выйду с тобой, — мягко сказала Орыське.

— Дарка, я тебе говорю — сейчас ужин! — снова резко вмешалась Лидка.

— Так поставь в печь мое молоко, если я не успею вернуться, — уже зло буркнула Дарка.

На тротуаре Орыська легко прикоснулась к Даркиному локтю. Та не отняла руки, и Орыська, осмелев, взяла ее под руку.

— Ну, говори, — первая начала Дарка.

Орыська еще крепче прижалась к Дарке:

— Дарка… Дарка… — Она так взволнована, что ей трудно говорить. Слова ломаются где-то в горле и вылетают беспорядочными звуками.

Дарка подождала с минуту.

— Я слушаю тебя, Орыська…

Она по старой привычке, не думая, сказала «Орыська» и сама вздрогнула от этого слова. Она так давно не называла Орыську по имени! Та стала для нее Подгорской. Орыська, такая чуткая к изменениям в тоне, мигом уловила эту перемену в Даркином голосе.

— Я не могу так жить… когда ты, моя лучшая подруга, сердишься на меня, когда половина класса со мной не разговаривает! Как я могу со всем этим жить?

Дарка прикусила губу.

— Ты очень хорошо знаешь, почему я сержусь на тебя…

Орыська зачастила скороговоркой, с ноткой раскаяния в голосе:

— Знаю… знаю, почему ты не разговариваешь со мной, почему я так одинока в классе… Так мне и надо… Я заслужила такое отношение, но я не хотела никому причинять неприятностей… Дарка, клянусь тебе, чем хочешь… мамой… папой, что я никому не хотела напакостить.

«Комедиантка! — Дарка вспоминает сцену в церкви, когда Орыська заливалась слезами только для того, чтобы обратить на себя внимание. — Такая поклянется чем угодно».