Ричард Райт - Черный

Я удивлялся, как ловко играют черные роль, которую отвели им белые. Большинство ребят не задумывались над тем, что они живут особой, отдельной от всех других, ущербной жизнью. И все же я знал, что в какой-то год их жизни - сами они уже забыли когда - в них развился чуткий, точный орган, который отключал их мысли и чувства от всего, на что белые объявили запрет. Хотя ребята эти жили в Америке, где теоретически для всех существуют равные возможности, они безошибочно знали, к чему можно стремиться, а к чему нельзя. Признайся черный парень, что он хочет стать писателем, и его же собственные товарищи тут же объявят его ненормальным. Признайся он, что хочет стать одним из заправил нью-йоркской биржи, его друзья - в его же собственных интересах - доложат о его честолюбивых чудачествах белому хозяину.

Один из мойщиков в гостинице - он был совсем светлый - болел нехорошей болезнью и гордился этим.

- Послушай, - спросил он как-то меня, - ты когда-нибудь болел триппером?

- Господь с тобой, никогда. А что?

- А я подхватил, - бросил он небрежно. - Думал, посоветуешь мне какое-нибудь лекарство.

- Ты у доктора был? - спросил я.

- К черту докторов, какой от них толк.

- Глупости говоришь, - сказал я.

- Это что же, по-твоему, триппера надо стыдиться?

- Конечно, - сказал я.

- Да настоящий мужчина должен переболеть им раза три, не меньше, сказал он.

- Не бахвалься.

- Насморк куда хуже, - заявил он.

Но я заметил, что в уборной он держится за трубу отопления, за дверную ручку, за подоконник, и в глазах его стоят слезы, а на лице нестерпимая мука. Я смеялся, чтобы скрыть отвращение.

Когда кончалось мытье полов, я наблюдал нескончаемую игру в кости, которая шла в гардеробе, но участвовать в ней мне не хотелось. Азартные игры меня не привлекали. В жизни, которой я жил, было куда больше риска, чем в любой игре, казалось мне. Ребята часами рассказывали о своих любовных похождениях, в воздухе висел синий дым и мат. Я сидел, слушал и поражался, как могут они так веселиться от души, и пытался постичь чудо, благодаря которому унизительное существование воспринималось ими как человеческая жизнь.

Несколько черных девушек работали в гостинице горничными, кое с кем из них я был знаком. Однажды, когда я собирался домой, я увидел девушку, которая жила неподалеку от меня, и мы вместе пошли к выходу. Когда мы проходили мимо ночного сторожа, этот белый игриво шлепнул ее по заду. Я в изумлении обернулся. Девушка увернулась от сторожа, кокетливо вскинула голову и пошла по коридору. Я же не мог сдвинуться с места.

- Тебе как будто что-то не понравилось, черномазый? - сказал он.

Я не мог ни шевельнуться, ни выдавить из себя хоть слово. И это, наверное, показалось ему вызывающим, потому что он поднял ружье.

- Значит, тебе все понравилось, черномазый?

- Да, сэр, - прошептал я. У меня пересохло в горле.

- Тогда так и скажи, черт тебя возьми!

- Да, сэр, мне все понравилось, - сказал я как можно убедительней.

Я шел по коридору, зная, что ружье нацелено мне в спину, и боялся оглянуться. Когда я вышел на улицу, у меня было такое ощущение, что язык распух, а в горле жжет огнем. Девушка ждала меня. Я прошел мимо нее, она меня догнала.

- Зачем ты позволяешь ему так с собой обращаться? - взорвался я.

- Чепуха. Они всегда так с нами обращаются, - сказала она.

- Я чуть было не вступился за тебя.

- Ну и свалял бы дурака.

- Но как ты это терпишь?

- Дальше этого они не идут, разве что мы сами позволим, - сказала она сухо.

- Да, я действительно свалял бы дурака, - ответил я, но она меня не поняла.

На следующий вечер я боялся идти на работу. Что задумал ночной сторож? Может, решил проучить меня? Я медленно открыл дверь. Глаза его смотрели на меня, но не видели. Видно, он счел инцидент исчерпанным, а может, таких случаев у него было много, и он вообще обо мне забыл.

Я начал откладывать по нескольку долларов из зарплаты, потому что моя решимость уехать не уменьшилась. Но сбережения росли чудовищно медленно. Я все время раздумывал о том, как добыть деньги, и единственно, что приходило на ум, - это нарушить закон. Нет, закон нарушать нельзя, твердил я себе. Попасть в тюрьму на Юге - это конец. Впрочем, если тебя поймают, ты можешь и вообще не дожить до тюрьмы.

Так я впервые начал сознательно думать о нарушении законов. Я чувствовал, что мой ум, моя предприимчивость помогут мне выкрутиться из любого положения, хотя до сих пор я не украл ни у кого ни цента. Даже голод не заставил меня ни разу присвоить то, что мне не принадлежало. Сама мысль о воровстве была мне отвратительна. Я был честен по натуре, и мне просто никогда не приходило в голову, что можно красть.