Владислав Ляхницкий - Золотая пучина

— Что ты, паря, сдурел? — и закрыла окно.

Есть захотелось ещё сильнее. Увидев бабу, выгонявшую из ограды гусей, Вавила поздоровался и спросил:

— Нет ли, хозяюшка, у вас продажного хлеба? Мне бы булочку небольшую.

— Нет, миленький, нет, — и, подобрав губы в бантик, поплыла через улицу, размахивая хворостиной — Теги, теги… Пшли на речку…

— А не скажешь, у кого можно хлеба купить?

— Рази в расейском краю. Так там большая часть сами как есть голодают.

— Все обнищали?

Баба ничего не ответила… Хлестнула по гусям и повернула обратно.

— Черт! — выругался Вавила. — На вид село как село, и откуда такая бесхлебица? С голоду сдохнешь. Пошёл дальше.

— Продайте булку хлеба.

— Нету. Иди себе с богом.

А на лавке у печки лежат один к одному с десяток румяных калачей.

— Да как же так нету? Ведь только что выпекла. Ну продай один.

Баба поджала губы. Скрестила на груди руки и отвернулась.

— Ищи в другом месте Иуду, который телом Христовым торгует.

— Да ведь и вы же на базаре торгуете?

— То зерном.

— Тьфу, — рассердился Вавила. — Вот ты о боге толкуешь, а перед тобой человек с голоду умирает и тебе хоть бы что.

— Што ты, родименький, где это человек с голоду помират?

— Да хотя б вот я.

— Христос с тобой. Да ежели есть хочешь, попроси Христа ради, любая подаст.

— А ты?! — перегнувшись в окно и глядя на горячие, пахнущие калачи, Вавила проговорил гнусавой скороговоркой, так что не разберешь ни слова — Подай ради Христа неверующему революционеру.

— Прими во Христе. — Взяла калач, отломила от него кусочек, протянула Вавиле.

— Ну что мне в таком кусочке? Раз укусить. Хозяюшка, любушка, хочешь я тебе сто раз подряд пропою христаради — отдай весь калач, — и бросил на подоконник гривенник.

— Ишь ты какой! — Но уж больно пригож прохожий. Замлела кержачка. И гривенник жаль. — На уж, служивый, возьми. Может, в батраки к нам наймешься? Харчи будут шибко сладкие.

— Спасибо. А вот что, мать. Сухой кусок горло дерет. Продай молочка.

— Кака я те мать, оголец? Нету молока, — хотела захлопнуть окно, но Вавила просунул руку.

— Так воды хоть дай.

Вздохнула хозяйка.

— Посуды мирской нет у меня. Уж сходи на речку. Попей. Тут недалече, — и снова вздохнула. Жалко провожать от себя красивого, статного мужика, но что поделаешь, если нет в избе мирской посуды, а в батраки наниматься он не хочет.

«Ну и ну, — вспомнилась Вавиле жалоба Ивана Ивановича на одиночество. — Действительно, волком завоешь».

Выбравшись на речку, Вавила принялся за еду. Жуя хлеб и запивая его холодной водой, он вспоминал девушку с золотистыми волосами. «Как во сне промелькнула. Хороша, да не для меня».

К вечеру Вавила вернулся на прииск. Ходил по поселку. Приглядывался. Небольшой косогор, а на нём землянки лепятся одна над другой, как сакли в горном ауле. Вавила не видел горных аулов, но именно так представлял их себе по рассказам. — Между землянками — тропки. Нет ещё холодов, и вся жизнь поселка сосредоточена на этих тропках.

На березовом облупленном чурбане сидел дед в посконной рубахе. На седой голове барашковый треух, а в руках валенок. Прикладывал старик к подошве кусок кошмы и сокрушенно тряс седой бородой.

— Что, дедок, не хватает?

— Маловата, паря, заплатка-то. Самую малость, а не натянешь. — Дед поднял на Вавилу красноватые слезящиеся глаза. — Ты откуда идешь-то, служивый? Под Перемышлем не воевал?

— Нет, дедушка, не воевал.

— А у меня сынок там. Сколь месяцев писем-от нет..

На дерновых крышах землянок запоздалые дикие астры тянули свои бледно-сиреневые головки к солнцу, а между ними, как. пни, торчали дымовые трубы. В некоторых землянках есть и оконце. Стекла узорные, полукруглые, выпуклые.

— Ба, да это бутылки, — дивился Вавила. — Ей-ей, бутылки в ряд составили.

Вавила шёл по извилистым тропкам, подныривал под веревки с бельем, пугал копошившихся в земле ребятишек и кур. Вдруг раздался крик:

— Гад паршивый. Орех раздавил. — Белобрысый мальчишка стоял на коленях, держал Вавилу за обмотки и колотил по колену перемазанным кулачком.

— Петюшка. Вот я тебе чичас по заднице розгой наподдаю. На мужиков стал ругаться, — крикнула мать.

— А чево он в орехи?

Под ногами Вавилы на земле расстелен кусок дерюги, а на ней тонким слоем кедровый орех. В золотистом ореховом озере стоял Вавила, а мальчишка продолжал колотить его по ногам. Невысокая худощавая женщина перестала мешать в цибарке и, схватив прут, шагнула к мальчишке.