Владислав Ляхницкий - Золотая пучина

— Семь пишу, а в уме ничего, — и рассмеялся. Хорошо рассмеялся, открыто.

Год прожили на каторге вместе, работали на золотых приисках. Вечерами, похлебав тюремной баланды, ложились на нары. Иван Иванович закидывал за голову руки и читал наизусть «Руслана и Людмилу», «Мцыри», «Кому на Руси жить хорошо». Вавила слушал, боясь пропустить единое слово. Перед ним открывался неизвестный доселе мир, полный певучих слов, с большим сокровенным смыслом.

Иногда Иван Иванович рассказывал про смелые путешествия к полюсу, в Центральную Африку. Или оба мечтали о дне, когда на землю придут свобода и братство.

Потом Вавилу перевели в другую тюрьму и поместили в одну камеру с эсерами. Вечерами они вели разговоры о сельских артелях, о Всемирной федерации автономных крестьянских общин, о том, что только крестьяне являются революционной силой.

— А нам что делать? Рабочим, — робко вступал в разговор Вавила.

— Учитесь пахать, боронить, сеять. Учитесь социализму у сельских хозяев.

— Но кто же будет делать ситцы? Машины? И ведь Маркс говорил; «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

— Э-э, вы молодой человек, близко знакомы с Марксом? Понаслышке? А мой брат лично с ним спорил. И знаете ли, с успехом. Да, да, с успехом. Кстати, вы за что угодили на каторгу?

— На демонстрации полицейский пытался красное знамя отнять. Я его по башке кирпичом шандарахнул.

— Видите, это совсем не по-Марксу. Это террор. Мы предпочитаем бомбы и револьверы.

— Но пролетарская революция..

— Опять о своём. Поймите, наконец, молодой человек…

Вавила старался понять и не мог. Он помнил родную деревню: соломенные крыши, телят в избе, мать, вымаливающую меру овса на посев у местного кулака.

И чтоб этот кулак стал товарищем по сельской общине? Нет, Вавила не хотел такого «социализма».

День ото дня вопросы Вавилы звучали все чаще. Помогли социал-демократы из соседней камеры. А однажды он даже решился вступить в спор. Исчерпав все свои доводы, Вавиловы противники стучали костяшками пальцев по лбу и раздраженно говорили:

— Семь пишу, а в уме ничего.

Прошло три года. И вот ученик снова нашёл учителя. Иван Иванович обрадовался неожиданной встрече.

— Ты как меня отыскал, Николай?

— Тс-с… Я больше не Николай. Я — Вавила. Вавила Уралов. Так записано в паспорте. И не каторжник, а солдат. Прямо с фронта.

— Так ты нелегально? Сбежал?

— Пришлось. Уж так я им полюбился, никак отпускать не хотели. Товарищи в городе направили к вам. Жандармы не подумают, что я с приисков да снова на прииск.

— Товарищи? Значит меня ещё помнят? Рад. Я здесь до того одинок, что хочется выть. Были кое-какие надежды — сгорели. А ты что делать намерен?

— Зарабатывать на кусок хлеба и набираться сил.

— Ты и так ничего.

Иван Иванович хлопнул ученика по плечу, и Вавила слегка застонал.

— Подстрелили во время побега. Ну как, учитель, можно устроиться на работу? А то у меня в одном кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи.

— Хомут найдется. Иди к хозяину, вон по тропке, и прямо скажи: мол, Иван Иванович…

— Тс-с… Мы же условились, что никогда раньше друг друга не видели.

— Ну скажи, что работал на золоте забойщиком.

— Вавила в жизни не видел золота. Он боронил, пахал… и только что с фронта.

— М-мда. А пилить продольной пилой Вавила умеет?

— Умеет. Но после «ранения на фронте» не может пока пилить продольной.

— Просись в катали.

— Это, пожалуй, можно. Ну, до встречи. Пойду к хозяину хомут по себе подбирать.

Разговор с Устином был коротким. Оглядев широкие плечи Вавилы, сильные руки, он остался доволен.

— Завтра утресь подходи к шурфу, скажу про тебя старшому.

Выйдя из избушки, Вавила огляделся.

Горные хребты обступали со всех сторон Безымянку. Они поражали неправдоподобно красочным разноцветием осени: темная зелень пихт, огненно-красные куртины рябин, сизоватая проседь сосен, золотистые поляны берёз и нежные, как заря, розоватые осины. А наверху, на гольцах большие шапки снега.

И дышалось удивительно хорошо. Последние дни были полны тревоги: не попасться в руки жандармов, найти работу, имея фальшивый паспорт в кармане. Теперь все это позади. Вавила всей грудью вдыхал чистый запах пихтовой тайги, прелых осенних листьев и холодную свежесть снежных вершин.

Свобода!

В маленькой лужице на талином листе плыл крошечный темно-зеленый жук. Плыл важно, словно открывал неведомое. Вавила смотрел на него и смеялся. Тонким прутиком помогал жуку поскорее добраться до берега.