Владислав Ляхницкий - Золотая пучина

— Я видал.

— Где?

— На войне. Откуда-то приезжали к нашему офицеру.

— Да ну-у… Чёрные?

— Как сажа. А глаза — белые.

— Неужто и остальное все правда? А за што он на каторге был? А? За хорошие дела на каторгу не пошлют.

Качается очуп. Плещет вода. Михей не отвечает.

— Знаешь, Михей, он шибко любит, когда ты на гармошке играешь. Сидит, слушает. Слова проронить никому не даст.

— А ты любишь, когда я играю?

— Люблю. Особенно эту, протяжную. Слушаю, а сама поля вижу. Желтые-желтые. Туча над ними висит, а среди хлебов берёзы стоят. И так им одним сиротливо.

— Скажи только слово — всю жизнь буду играть для тебя, — шепчет Михей.

— Не надо про это… Да ты качай. Мне одной не справиться. Очуп тяжелый, — хитрит Ксюша, а потом говорит с укоризной — Вот ты опять за своё. А мне так хорошо было с тобой. Просто. Сказывала все, што на сердце легло. Раньше я с Ванюшкой так говорила, а теперь только с тобой… Я бы тебе ещё много сёдни сказала, а теперь не могу.

— Давай сызнова о золоте говорить.

— И о золоте не могу. Только подумаю про него — словно морозом опалит. Третий шурф добиваем, его все нет. А ежели и не будет?

Солнце медленно выпивает росу. Иван Иванович с Михеем кайлят валунистую породу и кидают в деревянную бадейку. Устин с Симеоном вытаскивают её из шурфа. Вытряхивают в отвал. Ксюша с Ванюшкой качают очуп помпы.

— Иван Иваныч, ничего там не видно в шурфе-то? — в который раз спрашивает Устин.

— Нет. Из последней бадьи породу пробовал?

— Мыл.

— Нет золота?

— Нет!

Кончается день. Золота нет. Устина охватывает отчаяние. Под руку подвернулась Ксюша. Она обеими pуками поправила на голове белый платок — по всему видно собралась на село.

— Куда?

— Тетка Матрёна наказывала…

— Здесь ночевать будешь! Здесь! Завтра чуть свет на работу.

— Но тётка Матрёна…

— Перечить? Мне? — схватил с земли гибкий лозовый прут. Размахнулся.

Ой! — жгучая боль пронизала тело девушки. Ксюша выгнулась и присела, закрыв руками лицо. «Ж-ж-ж-ить», опять пропел прут.

У Ванюшки лицо скривилось, как от боли. «Лучше б меня…» Симеон угрюмо смотрел в землю. Перечить отцу нельзя!

Ксюша зажмурилась, ожидая второго удара, но услышала возле себя глухое порывистое. дыхание и открыла глаза.

Иван Иванович схватил руку Устина и пытался вырвать прут.

— Очумел? Пусти! Не суйся промежду домашними, — хрипел Устин. Тряхнув плечом, он легко отшвырнул Ивана Ивановича, размахнулся вновь и покачнулся от удара в лицо. Взревел:

— Ты на кого руку поднял, сморчок? К-каторжник. Убью! — он пригнул голову и, широко ставя ноги, медленно двинулся на Ивана Ивановича. Тот стоял немного растерянный, с опущенными руками. На щеке птицей бился, дрожал маленький мускул.

Дядя! Не надо! — рванулась вперёд Ксюша. Но Иван Иванович схватил её за плечи и удержал. Поставил рядом с собой.

— Убью… В муку изотру, — хрипел Устин.

— Изотрет. Ей-ей, изотрет, — возбужденно шептал Симеон.

И тут Иван Иванович не увидел, а почувствовал, что рядом с ним и Ксюшей встал Михей.

— Ваньша! Сёмша! Ко мне! — крикнул Устин.

Но Симеон. куда-то исчез, а Ванюшка просил:

— Тятька, не надо…

Плечом к плечу стояли Михей и Иван Иванович, а рядом с ними перепуганная Ксюша. Стояли не отступая. Устин ещё ниже пригнул голову и прохрипел:

— Отдайте девку. Лучше добром отдайте.

— Ударь меня раз, и будем квиты, — Иван Иванович шатнул навстречу, — но Ксюшу не тронь. Не то…

— Да ты грозить? Вон с моего прииска. Вон! И Михей вон! И Ксюха — вон! Чтоб к утру вашим духом не пахло.

Аркадий Илларионович расхаживал по кабинету и, похохатывая, слушал рассказ Сысоя.

— Полз как индеец?

— В точности индеец, Аркадий Илларионович. Ночь, темнота, я, значит, ползу между кочек на брюхе. Вода под руками холодная хлюпает.

— А филин как ухнет…

— И сейчас вспоминать страшно. Да что там филин. Возле работ всю ночь напролет каторжник ходил с дубинкой. Только травой зашуршу, он ревет: «Кто там!». Дух затаю и лежу. Отвернется, я снова за нож.

— Стой! А при чем тут нож? — насторожился Ваницкий.

— Так я ж… Сысой замялся. Смущенно сказал: — Боялся я очень, всю ноченьку нож в руке продержал.

— Так, так. — Ваницкий успокоился. «Понятлив Сысой. Молодец». И спросил: — А зачем ты, вообще, ползал на Безымянке?

И снова нашелся Сысой.

— Как зачем? Надо же было узнать, какой это прииск, как моют, какое там золото. Богатое золото, Аркадий Илларионович. Очень богатое. Я так полагаю, у хорошего хозяина будут пудовые съемки.